12 июня

По утрам не хочется просыпаться. Подниматься… Эти запахи меня убивают. Так тошнит, что несколько раз рвало. Слоняюсь как приведение по квартире. Забываюсь только когда рисую.

12 июня

Может быть куда – нибудь сходить… Лучше где меня не знают. Неделю не выходил из дома. Договорился с одним мальчишкой: приносит еду из «Грота». Нужно сказать, чтобы больше не носил. Зачем? Не ем почти ничего.

13 июня 1856

Встретил Жан – Ми в «Фоне». Не надо было к нему подходить. Он едва терпел меня, и ждал когда я, наконец, уйду. Так не хватало его эти месяцы. Может, нужно было сказать об этом? А я сидел и нес какую – то чушь. Хотя чтобы это изменило, если бы сказал? Мати помешался на своем музыкантике, как когда – то на мне. Но это не удивительно. Датиль молодой красивый мальчик, талантливый и успешный композитор. Париж лежит у его ног, как когда – то лежал у моих. Я сам валялся в ногах этого Этьенна.

14 июня.

Утром не смог встать с кровати. Словно сверху придавили чем – то тяжелым. Такая беспомощность... Поднялся только к вечеру. В гостиной что – то грохнуло. Несколько раз. Заставил себя доползти посмотреть, что упало. Не понял… но какая разница. Постоянно, валятся какие – то вещи. Открываются окна, заедает замок в двери. Хуже всего запах. Усиливается с каждым днем. Все время проветриваю, но толку никакого, только мерзну. Хотя и с улицы несет кровью. Курю постоянно.

Хочу лечь, но страшно возвращаться в постель. Кажется, если лягу, умру там.

15 июня.

Не умер.

19 июня.

Давно не пишу. Я опустошен. За три года набросал только несколько корявых стишков, как поэт я умер. Может быть, не стоит об этом сожалеть? Может быть, просто вернуться к работе, а не впадать в меланхолию… Это сказал Датиль. Два дня назад мы столкнулись с ним в «Корабле», и остаток вечера провели вместе. Не думаю, что он хотел посмеяться надо мной. Не только это... Мне нужен был кто – то рядом. Забавно, что им оказался Этьенн. Такой странный, приятный вечер.

23 июня.

В субботу вытащил меня из дома. Смотрели «Автограф» в театре «Жимназ». Потом вернулись ко мне. Напились. Кажется, я наговорил чего – то лишнего. Не помню. Надеюсь, Датиль тоже. У меня осталась его запонка с жемчужинкой. Милая вещица. Наверняка чей – то подарок. Может быть Жан – Мишеля. Потом подарю музыканту такие же. Надеюсь это не последняя наша встреча. Интересно, Жан – Ми злится, из – за нас? Если Датиль, конечно, говорит об этом… Мне бы хотелось, чтобы злился. Хоть какие – то чувства с его стороны. Возможно, и вижусь с Этьенном ради этого… Конечно, не только поэтому. С Датилем всегда как – то легко.

28 июня 1856 года

Вчера открыл дверь, думая, что это Этьенн. Но просто какой – то господин ошибся квартирой. Я вернулся в гостиную со странным чувством обиды и стыда. Я ждал мальчишку, хотя не мог в этом признаться. Вертел в пальцах жемчужинку и вспоминал сумбурный субботний вечер, отвратительную пьесу, скомканную близость, пьянство, и какую – то чушь, которую шептал в плечо музыканта. Датиль вряд ли придет. А если… Нет, пусть лучше не приходит.

1 июля.

Нашел старую картину Мати. Не знаю, почему не повесил. Наверное, потерял. Такая миленькая. Пристроил в гостиной. Немного не к месту. Но мне нравится. Он так и не закончил мой портрет... Может попросить об этом? Или пусть пришлет так. Будет повод увидеться. Или не надо… Не надо, наверное.

6 июля

Днем заходил Датиль. Выманил из дома. Прошлись немного. Было жарко, сделалось плохо. Осели в летнем кафе. Так неловко. Стал уже стариком и калекой. Горько… Этьенн заставил поесть. Подчинился. Жалел. Рвало дважды за вечер. Злился. Повезло, он исчез перед этим. Вроде бы… лучше. Почитаю, в постели. Даже, рискну выпить кофе.

9 июля

Ночевал в «Де Марс». С трудом сдерживаюсь, чтобы не переехать совсем. В квартире все время что – то скрипит, и падает. Мне страшно, а Этьенн смеется и говорит, что в доме слишком много вещей. Может быть он прав. Нужно от чего – то избавиться.

Я пишу, а за спиной что - то рухнуло на паркет. Слишком много вещей. И жутко пахнет кровью. Прямо как в той камере с Жоре. Чувствую этот запах все отчетливее. Сигареты давно не помогают. Духи тоже. Опрыскал ими все комнаты, только голова разболелась. Меня все время тошнит. Даже от кофе. Теперь пью чай. Заставляю себя что - нибудь проглотить, только когда понимаю, что не ел несколько суток. Наверное, сдохну от голода в этом закутке. Никто и не узнает об этом.

Вчера упал на улице. Кто – то помог подняться и довел до стены книжного магазинчика. Я постоял, пока мужчина не отошел от меня, и без сил опустился на землю. Не заметил, как задремал. Рядом что – то звенело. С трудом разлепил веки. Хотелось спать, а звон мешал. Я улыбнулся и снова закрыл глаза. Мне бросали монетки в шляпу.

11 июля

Написал письмо Галбрейту. Потратил утро и уйму бумаги. Все разорвал. Черкнул три слова: «Я тебя жду». И отправил. Не приедет, конечно. Может и не прочтет. Но вдруг…

11 июля

Зачем писал? Не подумал… Лучше остаться в его воспоминаниях, таким как был. Но он не приедет. Это хорошо.

12 июля

Этьенн меня напугал. Пришел почти в два часа ночи. Я спал. Даже сразу не сообразил, что стучат в дверь. Подошел к ней и стоял, вздрагивая от ударов. Открыл только потому, что услышал резкий голос музыканта. Датиль удивился, что я спал. Потряс бутылкой дешевого вина, и направился в спальню, велев захватить бокалы.

14 июля

Мати как – то забыл у меня перстень с рубином. Сегодня зачем – то надел его. Сильно велик. Хотя мне и собственные вещи теперь велики. И кольца и одежда. Нужно сшить пару костюмов. Уже год думаю об этом. Знаю, что плохо выгляжу, но просто все равно было. И Этьенн недавно намекал на это. Хотя как намекал… просто сказал.

Не смог найти серенькие запонки, которые мне дарил Мати. Поищу завтра еще. Тоже хочу надеть. Может быть, занести ему перстень? Наверное, будет странно. Хотя… какой – то повод. Зайду.

15 июля

Рисовал весь день.

18 июля 1856 года.

Зайду завтра. А если Датиль снова будет у него? Но я же не буду караулить Мати у дома, и ждать когда он окажется один. Больше не буду. Чувствовал себя идиотом. Что я ему скажу с этим перстнем в руках? Надо подумать. Может быть не надо. Обычно когда это делаю, выходит только хуже.

19 июля 1856 год.

Не зашел. Послал письмо Галбрейту. С пустым листом. Может, улыбнется, если откроет.

27 июля

Утром заглянул Этьенн на несколько минут. Принес эклеры. Я растерялся, и спросил зачем. Датиль ответил, что я похож на скелет. Похож, пожалуй. Музыкант ушел. А я сидел, с коробкой из «Сторер» на коленях, и улыбался. Никогда не думал, что меня так могут обрадовать пирожные. Скажу, что съел, если спросит. Еще Этьенн обещал поиграть, если приведу рояль в порядок. Было бы приятно его послушать, но не настолько, чтобы откапывать инструмент из – под горы барахла. Откуда все это взялось, не могу понять…

29 июля

Вчера рухнул подсвечник в спальне, загорелся балдахин. Я читал, даже не сразу понял, что это огонь. Гари не чувствовал. Запах крови все перебивает. Сбил пламя одеялом. Если бы задремал, наверное, бы сгорел. Хотя, пожалуй, лучше бы дремал.

4 августа

Хотел зайти к Этьенну. Вдруг вспомнил, что Мати может быть с ним, и передумал.

4 августа

А если он больше не придет? Неделю не появлялся.

5 августа

Все утро освобождал рояль. Вытер. Хотел отполировать воском, но потом подумал что это слишком.

В пять часов пришел курьер с двумя коробками из «Нового Парижа». Я подумал, что это ошибка. Я не делал никаких покупок. Но мальчонка назвал мое имя, сказал, что все оплачено и протянул записку. Она была от Этьенна. Прочел. Стало стыдно и грустно. Но… кажется музыкант не хотел меня оскорбить. Наверное, даже думал, что сделает приятно. Но, пожалуй, на пирожных нужно было остановиться.

Я походил по комнате, не решаясь открывать коробки. Потом отнес в спальню и распаковал. Там оказались три новых костюма, и четыре рубашки, вероятно, самых маленьких размеров. Я разложил их на постели. Бережно потрогал ткань, и убрал в шкаф.

Примерю после ванны. Датиль не переносит резкие запахи. А я, наверное, вылил на себя полбутылки «Клиндож». Несколько раз перечитал записку. Рассмеялся и откинулся на постели. Нахально и так мило… Этьенн… Нет, воск… определенно не был лишним.

6 августа 1856 года

Взял «русскую лампочку». Наверное, пора забыть про свечи. Еще зашел в «Оберон», купил Датилю симпатичные запонки с черным жемчугом. Думаю, понравятся. Пообедал в «Гроте». Что делать с лампочкой? Спрошу Этьенна.

*****

Леро сделал последнюю запись два дня назад. Я захлопнул дневник и откинулся на стуле. Лучше бы я не читал. Конечно, было приятно знать, что Леро настолько изменил ко мне отношение. Но Этьенн… Держал меня на расстоянии весь этот месяц из – за интрижки с Леро, а не своей работы, которой просто прикрывался ради этих встреч. Маленький негодяй. Эклеры принес… Рубашки… Театр… еще что – то… Просто сестра милосердия.

Я стал перебирать бумаги, которые положил на стол. Это были два затертых письма от Галбрейта, одно мое собственное, старая, мятая записка в каких – то пятнах, и маленький посыльный конвертик с размашисто выведенным именем Гийома Леро. Я покраснел, узнавая почерк Этьенна. Вынул листочек и быстро пробежал глазами по строчкам:

«Гийом! Купил тебе несколько тряпок, потому что сам ты вряд ли это сделаешь. Не в подарок! Деньги вернешь. Тебя это не разорит, а для меня ощутимая сумма. Загляну на днях, наверное. Нельзя отвлекаться. Обычно, кроме музыки в голове ничего нет, сейчас слишком много постороннего. Две недели топчусь на месте. Решил все переделать. Тебе надо послушать.

P.S. Не обливайся духами, или первое, что сделаю, когда приду – отправлю в ванну.

Датиль».

Я перечитал записку, убрал в книжечку вместе с письмами, и спрятал в сюртуке. Снял неоконченную картину с мольберта, скрутил в рулон и обмотал какой – то более - менее чистой тряпкой, которую нашел в грудах хлама за ширмой.