Вон провел ночь у меня без надобности тайно пробираться в мою комнату. Я полагала, что папа теперь смотрел на Вона по-другому после пикника.

Медленно приближаясь ко мне, Вон стянул с себя джинсы и футболку. Мне определенно повезло, что я сидела на своей кровати, иначе меня бы разорвало. Я уже и забыла, как аппетитно он выглядел без футболки, на его натруженных мускулах красовалась тату. Мне до сих пор было непонятно, как мне удалось вытащить такой счастливый билет, — рядом со мной был не только чертовски привлекательный парень, но и парень с самым большим сердцем на земле. Я не могла поверить, что когда-то пыталась ему помешать стать частью моей жизни, и была очень рада, что он оказался таким упрямым, не смотря на мои уговоры. Он принес столько радости в мою жизнь, и в жизни тех, кого я люблю, и я надеялась, что это было взаимно. И теперь я не откажусь от него. Ни за что на свете.

Он прильнул поближе ко мне, и мои руки само по себе, будто больше мне не принадлежали, потянулись к месту его тату на тонкой загорелой коже.

— Вон?

— Да.

— Если я захочу сделать тату, то что мне набить?

Он хихикнул и коснулся ладонями моих щек, одновременно смахивая волосы с лица.

— Как насчет того, чтобы я сделал тату, а ты оставишь в покое свою нежную кожу?

— Но что если я захочу бабочку, или дельфина, или татуировку с Мэттом Дэймоном?

Он скривил губы и, прежде чем я что-либо поняла, начал меня щекотать, отчего я завизжала.

— Мэтт Дэймон? Бери свои слова назад.

— Нееет.

Его пальцы вновь атаковали меня, и я закричала на весь дом.

— Возьми свои слова назад, Блу.

— П... пасс, — между атаками мне удалось сделать вдох. Слава Богу, мне еще удалось сдержаться, чтобы не уписаться, а то было бы совсем неловко.

Он остановился и, притянув меня к себе, стал вытирать слезы с моих щек.

— Ты воспользовалась еще одним пассом.

— Знаю.

— Столько времени уже прошло с тех пор, как мы установили эту договоренность.

— Я знаю. Каждый день становится лучше, когда я с тобой. Та вечеринка изменила мою жизнь.

— Ты изменила мою жизнь, Блу.

— Как думаешь, нужны ли нам еще эти пассы? Я к тому, что вряд ли у нас будет ситуация, когда я не смогу с тобой чем-то поделиться, или ты со мной.

Он запустил пальцы в мои волосы и приблизил к губам мой лоб. Мне нравилось то, как он меня целовал.

— Нет ничего, чем бы я не мог или не захотел бы поделиться с тобой, но, знаешь что? Я хочу, чтобы эти пассы остались у тебя, потому что мне хочется знать, что в какой-то момент ты предпочтешь рассказать что-то мне, а не пасовать. В момент, когда станет нелегко, а так и будет. Такова жизнь, и я планирую провести остаток своей жизни вместе с тобой. Поэтому прибереги свои пассы.

Я поцеловала его чувственные губы и зарылась лицом в его шею.

— С каких это пор ты стал умнее меня?

По моей щеке пробежали вибрации от его смеха.

— Я умный, когда речь идет о нас с тобой, и это все, что для меня имеет значение.

— Я люблю тебя, Вон Кэмпбелл.

— Я первым тебя полюбил, Харпер Блу Кеннеди.

Я засмеялась.

— Мое второе имя не Блу.

— Заткнись и поцелуй меня.

Что я и поспешила сделать.

Твою мать, как же я ненавидел, когда она была в таком состоянии. Когда очередная прядь волос выскальзывает из пучка на ее голове, я поспешил убрать волосы в сторону, прежде чем они не намокли в том, чем ее стошнило.

От очередного приступа все ее мышцы снова напряглись.

Я уже сбился со счета, сколько раз ее тошнило. Я понимал, что ей дают лекарства, чтобы побороть болезнь, но было очевидно, что по ее венам текло нечто, с чем невозможно справиться.

Она отстранилась от судна и протянула его отцу, который беспрекословно взял и вынес его из палаты. Мне было досконально известно, как он поступал с ним дальше, ведь я и сам миллиард раз проделывал это во время болезни моей мамы. Эта палата не сильно изменилась. Всякий раз отец возвращался с новым судном, пока я промакивал мягкой салфеткой ее лицо и улыбался, чтобы она видела, что со мной все было в порядке. Если бы она подумала, что я боролся из последних сил, она бы выставила меня прочь, и я бы больше никогда ее не увидел, а этого я не мог допустить.

— Я хочу сказать, что все понимаю, — прохрипела она.

Я промокнул ее слезящиеся глаза.

— Что именно, малышка?

— Что у тебя ненастоящая улыбка. Тебе не нужно делать этого. Знаю, это тяжело, но хочу, чтобы ты дал мне слово... — она сглотнула, — когда станет совсем плохо, ты уйдешь.

— Когда же ты, наконец, поймешь своей умненькой головкой, что я никогда тебя не брошу.

Она улыбнулась, и я наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отвернулась, отчего мой поцелуй пришелся на ее ухо.

— Пахнет рвотой.

— Ой.

Мы оба засмеялись. Слава Богу, потому что я мог справиться со многими вещами, но только не с тем, что болезнь отнимет у нее способность улыбаться и смеяться. В таком случае, я бы лучше сразу сдался к ее ногам.

Ее отец заулыбался нам, сидя в кресле, и подмигнул мне. Он всегда был таким молчаливым, что я стал задумываться, всегда ли он вел себя так, или только в моем присутствии.

Мы пробыли в том помещении уже три часа. Помимо нас там было еще пять пациентов, у которых были такие же кресла, как и у Блу. И у всех у них стояли капельницы с «ядом», от которого им становилось дурно, но благодаря которому они могли прожить еще один день. Эта картина помогла мне осознать, как много было тех, кто, как и мы, сражались за своих близких. С тех пор, когда я был там в последний раз, возможно, были и те, кто все еще продолжал бороться. И хотя Блу казалась там самой юной, я понимал, что ее муки ничуть не больше, чем других пациентов.

В ее капельнице осталось совсем немного раствора, после чего я смогу забрать ее домой. Она терпеть не могла это место, — стоило нам перешагнуть порог больницы, как она начала жаловаться, что ей стало плохо. Полагаю, причиной тому был запах, который леденил ее душу, поэтому я понимал, что как только нам можно будет уехать, ей сразу станет легче.

Блу приподнялась и слегка зашаталась, мы с ее отцом сразу же подскочили к ней, но она остановила нас, помахав нам рукой:

— Мне просто надо в туалет.

— Я провожу тебя, — предложил ее отец, и я вернулся на место, продолжив наблюдать, как он придерживает ее за локоть, пока она, едва перебирая ногами, выходила из палаты вместе со своей капельницей. Я сел на стул и на минуту прикрыл глаза, и я не знаю как, но я заснул. Проснулся я лишь, когда Блу забралась ко мне на колени и свернулась клубочком, и я обнял ее и не отпускал своих объятий.

Она была сильно уставшей и почти сразу же заснула. Я поцеловал ее в лоб, хотя она, в отличие от меня, уже этого не чувствовала.

Ее волосы все еще источали сладковатый аромат, который заглушал запах антисептика, пропитавшего всего меня, поэтому я уткнулся в ее макушку и вдыхал ее запах. Мне нравились ее волосы и то, как они переливались на солнце от светлого до каштанового оттенка. Нравилось, как они развевались от ветра. Какими мягкими они были, их никогда не брызгали никакими спреями и прочей дрянью, как это делали другие девушки. Я вдыхал сладковатый аромат ее волос и снова отключился, увидев во сне вечер, когда мы встретились, а затем меня разбудил пронзительный писк.

Этот звук разбудил нас обоих, перед нами стоял ее отец, который сообщил, что процедура окончена.

— Слава Богу, — произнесла она, соскальзывая с моих коленей, и потирая живот. Блу все еще слегка шатало, но, когда к нам подошла медсестра Венди, она отмахнулась от нашей помощи. Меня одарили суровым взглядом, чтобы я уступил Блу свое место, но затем гнев Венди сменился на милость и она мне подмигнула. Боже.

Я сконфуженно приподнялся и уступил место Блу, которая мне улыбнулась. Сестра Венди была невысокого роста, строгая, но забавная. Она стала нашим ключиком, который помогал нам как можно скорей убраться оттуда, поэтому в разговоре с ней я всегда говорил «да, мадам» и спешил сделать все, что она говорила.