Если ты будешь меня расспрашивать, я тебе отвечу, что ничем другим я вот уже целую неделю не занимаюсь, и чем больше мне рассказывают об этой непостижимой истории, тем меньше я что-либо в ней понимаю. Это какая-то тайна любви, героического самопожертвования, это Жюль Жанен, это Бальзак, это Виктор Гюго. Это литература наших дней. Это возвышенно и смехотворно.
В свете встречают мужа, который усмехается, скрежеща зубами. Жену, прекрасную, бледную, которая вгоняет себя в гроб, танцуя целые вечера напролет. Молодого человека, бледного, худого, судорожно хохочущего; благородного отца, играющего свою роль, но потрясенная физиономия которого впервые отказывается повиноваться дипломату.
Под сенью мансарды Зимнего дворца тетушка плачет, делая приготовления к свадьбе. Среди глубокого траура по Карлу X видно лишь одно белое платье [о белом платье Е. Н. Гончаровой см. также в примечании на с. 481 наст, изд.], и это непорочное одеяние невесты кажется обманом! Во всяком случае, ее вуаль прячет слезы, которых хватило бы, чтобы заполнить Балтийское море. Перед нами развертывается драма, и это так грустно, что заставляет умолкнуть сплетни. Анонимные письма самого гнусного характера обрушились на Пушкина. Все остальное — месть, которую можно лишь сравнить со сценой, когда каменщик замуровывает стену. Посмотрим, не откроется ли сзади какая-нибудь дверь, которая даст выход из этого запутанного положения. Посмотрим, допустят ли небеса столько жертв ради одного отмщенного..." (опубликовано Н. Б. Востоковой И Прометей. Кн. 10. С. 266—268. Подлинник по-французски). Е. А Карамзина также удивлена. Она пишет сыну: „Прямо невероятно, — я имею в виду эту свадьбу,— но все возможно в этом мире всяческих неожиданностей". В этом же письме более пространно выражает свое недоумение С. Н. Карамзина: „Я должна сообщить тебе еще одну необыкновенную новость —о той свадьбе, про которую пишет тебе маменька; догадался ли ты? Ты хорошо знаешь обоих этих лиц, мы даже обсуждали их с тобой, правда, никогда не говоря всерьез. Поведение молодой особы, каким бы оно ни было компрометирующим, в сущности, компрометировало только другое лицо, ибо кто смотрит на посредственную живопись, если рядом — Мадонна Рафаэля? А вот нашелся охотник до этой живописи, возможно потому, что ее дешевле можно было приобрести. Догадываешься? Ну да, это Дантес, молодой, красивый, дерзкий (теперь богатый) Дантес, который женится на Катрин Гончаровой, и, клянусь тебе, он выглядит очень довольным, он даже одержим какой-то лихорадочной веселостью и легкомыслием, он бывает у нас каждый вечер, так как со своей нареченной видится только по утрам у ее тетки Загряжской; Пушкин его не принимает больше у себя дома — он крайне раздражен им после того письма, о котором тебе рассказывал Аркадий <письмо А Россета до нас не дошло. По-видимому, он писал Ан. Н. Карамзину об анонимном пасквиле. — Я. Л>. Натали нервна, замкнута, и, когда говорит о замужестве сестры, голос у нее прерывается. Катрин от счастья не чует земли под ногами и, как она говорит, не смеет еще поверить, что все это не сон. Публика
удивляется, но так как история с письмами мало кому известна, объясняет этот брак очень просто" (письмо от 20 ноября 1836. — Карамзины. С. 137, 139—140). Что С. Н. Карамзина имеет в виду, говоря, что публика „объясняет этот брак очень просто", разъясняет, по-видимому, письмо Ал. Н. Карамзина, написанное уже после смерти Пушкина: ,г..та, которая так долго играла роль посредницы, стала, в свою очередь, возлюбленной, а затем супругой" (Там же. С. 190— 191). А. Н. Карамзин строит свою догадку, зная не больше того, что Дантес в своей любовной игре с Н. Н. Пушкиной маскировался ее сестрой. Но в 1929 г. JI П. Гроссман, не подозревая о предположении Ал. Карамзина, выдвинул версию, что причиной неожиданного сватовства была беременность Е. Н. Гончаровой (Гроссман Л П. Женитьба Дантеса: Новые материалы о дуэли Пушкина/Красная нива. 1929. № 24. С. 10—12). Эта версия основана на письме
Н И. Гончаровой к дочери Екатерине в Париж, в котором упоминался новорожденный малютка. Письмо ошибочно датировано „15 мая
1837“ вместо „15 мая 1838 г.". Известно, что Е. Н. Гончарова родила дочь 19 октября 1837 г. Еще одну версию о женитьбе Дантеса
выдвинул М. И. Яшин, предположивший, что Дантес женился на Е. Н. Гончаровой по указанию царя. Яшин даже назвал дату, когда было дано это указание —9 октября 1836 г. В этот день Дантес
был назначен конным ординарцем при особе императора. По его мнению, отдавая этот приказ, царь якобы выражал заботу о репутации жены поэта. Гипотеза об „указании" царя подкреплялась записками дочери Николая I Ольги, изданными в 1963 г. в Париже на русском языке („Сон юности. Записки дочери Николая I великой княжны Ольги Николаевны, королевы Вюртембергской». Париж, 1963). „Папа... — читаем там,— поручил Бенкендорфу разоблачить автора анонимных писем, а Дантесу было приказано жениться на младшей <правильно: старшей. — Я. JI.> сестре госпожи Пушкиной, довольно заурядной особе" (с. 67). Ольга Николаевна связывает вмешательство Николая I с анонимными письмами, т. е. приурочивает его к ноябрю, однако слово „приказано" в русском переводе фигурирует, поэтому как ни казалось необоснованным предположение Яшина, исследователи с ним согласились (см.: Андроников И. JL Я хочу рассказать вам... 2-е изд., доп. М., 1965. С. 118—120; Левкович Я. JI. Новые материалы для биографии Пушкина, опубликованные в 1963—1966 годах/77. Исслед. Т. 5. С. 373—374). Записки королевы Вюртембергской написаны на французском языке. В 1960 г. в Германии вышел их немецкий перевод, а парижское издание 1963 года является переводом не с подлинника, а с этого немецкого издания. Обращение к подлиннику показало, что там речь идет не о вмешательстве царя, а об активности друзей поэта, „которые нашли только одно средство, чтобы обезоружить подозрения, — принудить Дантеса жениться" (см.: Воронцов-Вельяминов Г. \1 Пушкин в воспоминаниях дочери Николая I/ Врем. ПК, 1970. Л., 1972 С. 24—29). Таким образом, предположение Яшина о женитьбе Дантеса по приказу царя снова превратилось в неподтвержденную документами гипотезу. Подтверждением своей гипотезы Яшин считал некоторое учащение штрафных дежурств Дантеса осенью 1836 г. Однако это, скорее всего, могло быть связано с тем, что 5 мая 1836 г. Дантес был усыновлен Геккерном, положение его в обществе упрочилось и — соответственно— ослабло служебное рвение. Штрафные дежурства и даже аресты офицеров за малейшие провинности были проявлением общего режима в николаевской армии после декабрьского восстания. Александр Карамзин, например, в письмах к брату Андрею постоянно жалуется на аресты и гауптвахту, то „за какой-то рапорт", то „за какой-то промах", „то за ошибку писарскую", то „сам не ведаю за что" (Карамзины. С. 129, 153, 180). Еще один довод Яшина: Дантеса перестали приглашать на придворные балы и концерты (Яшин. Хроника. № 9. С. 171). Эти данные, полученные им из записей в камерфурьерских журналах, находят объяснение в дневниках Александры Федоровны и ее письмах к графине С. Бобринской (впервые опубликованы: Герштейн Э. Вокруг гибели Пушкина: По новым материалам/Новый мир. 1962 № 2 С. 211—226). Императрицу коробили развязные манеры Дантеса, и она опасалась его дурного влияния на своего фаворита А В. Трубецкого.
С. 80. В записи Жуковского от 7 ноября фиксируются как бы два взаимоисключающих эмоциональных состояния Пушкина: „большее спокойствие" и „слезы". „Спокойствие" — это состояние человека, принявшего твердое решение, готового ценой жизни смыть оскорбление, нанесенное его дому, жене, ему самому. „Слезы" —душевная боль, которую можно открыть только такому близкому человеку, как Жуковский.
С. 80. Так как „разоблачения" или „откровения", касающиеся его самого, Геккерн уже изложил Жуковскому, можно предположить, что в ход пускаются какие-то слухи, порочащие поэта, может быть связанные с Александриной (см. примеч. с. 464-465).