Этажом ниже живет глухонемой. Пришлось объясняться знаками. «О-о-о!» восклицает он, читая текст. Подписывает, показывая на стены. Они мокрые. У соседки, которая живет над ним, лопнула труба отопления. Загорается лампочка. Глухонемой идет открывать дверь. Входит женщина. Глухонемой тащит ее за рукав. Подводит. Показывает на текст и что-то быстро-быстро объясняет на языке знаков. «А-а-а!» — восклицает женщина (она тоже глухонемая). Ей, по наивности, кажется, что завтра дом поставят на капитальный ремонт.

В квартире напротив живут две семьи. В одной семье муж пьяница, в другой проживает неизвестно кто: день и ночь стучит на пишущей машинке. Оба подписали безоговорочно.

И следующий подъезд в этом же доме — такой же коридор и такие же квартиры… «У нас только на втором этаже капитальный ремонт сделали», — говорит женщина, вытирая от подсолнечного масла руки. «Там тузы живут», — добавляет другая… «И до вас писали. Из этого роя ничего не выйдет», — говорит мужчина, всматриваясь в текст. «Маслом каши не испортишь», — возражает женщина. На бумагу ложится ее резкая и четкая подпись. Только «туз» подписываться отказался. «Я не нуждаюсь», — сказал, подталкивая к выходу. «Мы не нуждаемся», — это был хор, выглядывающий из-за широкой спины «туза»: мать, жена и великовозрастный сын…

Кот не забыл и подвалы. Когда подписей было достаточно, положил жалобу в конверт и, смазав края водопроводной сыростью, заклеил. На конверте значился адрес: «ГОЛОС СТАНКОСТРОИТЕЛЯ».

Квартира отличалась от соседских нестандартной начинкой: мебели было немного — основное место занимали книжные полки и самый ценный товар книги… Перемена обстановки была необходимой как для психического равновесия, так и для того, чтобы поддержать в себе творческое настроение, но у хозяина была такая работа, что командировка была для него целым событием — вот почему он приспособился к тому, чтобы создавать иллюзию перемены в пределах четырех стен. Недавно он сдвинул шкафы в угол комнаты, вырезав из общей площади небольшой участок. Вход в это искусственное помещение был занавешен дерюгой. Внутри стоял стол, заваленный книгами. Хозяин сидел на стуле, упираясь локтем в колено — голова задумчиво лежала на живой подставке, глаза были закрытыми. «Каждый пишет как он дышит», — магнитофон хрипел, но хозяин привык к этим помехам: он был погружен в таинство песни по ее смыслу. Пел любимец хозяина Окуджава. «Пинг-понг, пинг-понг»… Хозяин насторожился и, раздраженно выключив магнитофон, покинул убежище.

Жена сидела на диване — раскладывала пасьянс. Около дремал породистый пес. Когда заговорил звонок, пес и ухом не пошевелил, потому что ему снилась подруга-собака, которую держали этажом выше.

Хозяин открыл дверь.

— Проходи, — сказал он двойнику с недовольством. Тот вошел и направился было в комнату, но хозяин предостерегающе показал рукой на кухню, — подожди там!..

Комната…

— У меня страшно разболелась голова, — взял лежащую среди книг грелку.

— Кто это был? — спросила жена, тасуя карты.

— Спрашивали, где живут Садовские, — соврал и подумал, — «не приведи, Христос, чтобы она увидела Евсея вне меня»…

Хозяин пришел на кухню, держа грелку на голове и, подтолкнув стул к кухонному столику, сел напротив двойника. Антипод поднаторел в интеллектуальных спорах настолько, что стал проявлять неуважение к учителю. Вот и сейчас утонченно-иронический взгляд говорил хозяину: «Я знаю почему ты не пригласил меня в комнату».

— Говори уже! — сказал хозяин и в порыве раздражения сдвинул грелку так, что она съехала на глаза.

— Я могу говорить только тогда, когда ты на меня смотришь, — сказал двойник и хозяин нехотя приоткрыл глаз, — вот теперь я могу говорить, выдержав паузу, скорбно добавил, — вид у тебя загнанный!

Открытый зрачок болезненно расширился. «Это ничтожество издевается надо мной», — подумал хозяин, но двойник смотрел так наивно и преданно, что вспыхнувшее подозрение тут же улетучилось. Хозяин успокоился — расслабил шейные позвонки — голова повисла как у тряпичной куклы.

— Понимаешь, — замолчал, голова вскинулась: поправив грелку, прислушался в комнате скрипели пружины, — Лиза, не забывай, что у меня мигрень, — крикнул и, обращаясь к двойнику, продолжал, — понимаешь, недавно я стал сомневаться в значимости того, что мною сделано. Я писал сложные вещи с разработанным сюжетом — это были не рассужденческие произведения, а конкретные: я рисовал. Каждое слово писалось не с бухты-барахты — оно было обдумано, но два месяца тому назад мне пришло в голову проделать эксперимент: я написал стихи без предварительной подготовки — наспех! Прочитал их одному знакомому понравились, другому — тоже понравились, прочитал третьему — говорит: «Лучше, чем ты писал раньше!» Но я то знаю, что лучше — я на то, чтобы знать это, годы потратил. И все же сомневаюсь. Проклятый эксперимент! А вдруг они правы, а вдруг, — хозяин наклонился к двойнику и шепотом спросил, — окно, это не окно, стекло — не стекло?.. Слова для меня, — продолжал он, — утратили связь с обозначаемыми понятиями. А что касается морфологии, то я даже за словом «мама» в словарь лезу, потому что забываю как оно пишется — с удвоенным «м» или с одним, — хозяин замолчал и печальным взглядом открытого глаза осмотрел знакомую до мельчайших подробностей кухню.

Полочки для посуды, устаревшие стулья, тряпка, поварежка, хлебница обычные предметы домашнего обихода, но разделенные на два лагеря: одни приобрели характер хозяина, другие — хозяйки. Столик — костлявый, приземистый, с туго закрывающимися дверцами, стоящий на кривых — изогнутых, как у кавалериста, ножках: он подражал своему хозяину и был похож на него. Кран был медным — имел профиль жены, Только лампочка на 45 ватт никому не принадлежала — обоим светила одинаково.

— Я могу примирить результаты твоего эксперимента с тем, что ты писал раньше, — сказал двойник. — Признавая в Пушкине только вершины — «Бориса Годунова», «Полтаву», «Евгения Онегина» (у Есенина этими вершинами для тебя были «Черный человек» и «Пугачев», у Блока — «Двенадцать», у Маяковского «Облако в штанах») — так вот, признавая эти вершины, ты смотрел на них как на аналоги. У тебя не было промежуточной стадии в творчестве, не было движения от подножия к вершине. Вернее не так — движение было, но ты сказал себе: «Буду честным, войду в литературу только так. Мозговые мозоли, которые я набил при восхождении — путь к совершенству несовершенен и поэтому права на существование не имеет». Не потому ли в твоем творчестве нет…

— Евсей, мне нужна кухня, — крикнула Лиза, придав своему голосу интонацию враждебной кротости: войти без разрешения она боялась — кухня была для мужа излюбленным местом философского размышления.

— Можешь подождать пару минут?! — выкрикнул хозяин, постучав кулаком по тонкой перегородке. — Продолжай, — сказал он обращаясь к двойнику.

— В твоем творчество отсутствует кострубатость, присущая движению — нет случайности. Ты каждую фразу математическим расчетом на вечность проверяешь, а это еще ни у кого из смертных не получалось. Знания у тебя большие, но пользы от них мало. Они загромождают твой мозг, вырабатывая в нем яд — этому помогает и раздвоение, причину которого ты лучше меня знаешь. Ну что ты без меня? спросил и, не дождавшись ответа, добавил, — ядовитое насекомое!

— Подлец! — выдавил сквозь зубы хозяин, забыв о том, что двойнику положено знать все: давно — еще на последнем курсе университета он почувствовал на щеках какие-то уплотнения. Он водил по ним языком, открывал рот и часами рассматривал перед зеркалом ротовую полость — уплотнения росли (это были защечные мешки — точно такие, какие бывают у грызунов). Первые дни думал, что это рак, но в онкологическую клинику обращаться боялся — догадывался, что тут что-то другое. Выдержка оказалась не напрасной. Уплотнения росли все медленнее и медленнее. Через два года рост прекратился. Появление защечных мешков было единственное в своем роде приспособление организма к яду — он в них накапливался. — Подлец! — повторил хозяин, — как ты связываешь оскорбление, которое я только что услышал, с примирением.