— С каким примерением? — спросило отражение у отражения, ибо иногда их мышление многократно передаваясь от одного к другому, теряло свои ясные очертания.

— Того, что я написал сейчас, с тем, что я писал раньше, — ответило одно из них, считавшее себя хозяином (себя собой!) и с улыбкой посмотрело на своего собеседника:

— То, что ты называешь оскорблением, всего лишь к слову пришлось. А примирение действительно есть — оно у тебя от творческого бессилия. Не уговаривай себя, что ты экспериментировал ради шутки. Ты потому к подножию спустился, что у тебя на вершине ничего не получалось. Здесь, у подножия, ты позволил себе раскрепоститься — писать без аналогов… Да! — знакомые твои, пожалуй, правы — новые стихи написаны лучше.

— Такие стихотворения как эти, — отнял одну руку от грелки, сунул в брючный карман и вытащил блокнот, — такие как эти, — повторил он, стукнув записной книжкой по столу, — я могу писать по тысяче штук в год.

— Не получится, — сказал двойник, посмотрев на свою противоположность в упор. — Все, что выходит из-под пера смертного, даже если это абсолютная белиберда, является выражением его внутреннего мира, который не бесконечен в своем объеме.

— Ты хочешь сказать, что я ограничен в своей сущности, что у меня нет достаточной глубины? — спросил, стараясь быть сдержанным.

— И это, — ответил двойник, — и то, — продолжал он спокойно, — что до того, как приступить к «Евгению Онегину», Пушкин написал около пятисот стихотворений: даже самые слабые из них естественны, потому что это был путь от подножия к вершине. Согласись, что обратное движение является аномальным ведет к деградации.

— Сволочь! — прошипел хозяин, оголив зубы: передние были желтыми от постоянного курения десятикопеечного «Памира», на клыках просматривались капельки метилизотиоционатного цвета.

— Кого ты там уничтожаешь? — спросила жена, постучав по перегородке. Ругайся не ругайся, а я все равно иду.

Предупреждение было серьезным.

— Прячься, — сказал хозяин, хватая двойника за руку.

Двойник стал бледнеть, становиться прозрачным — он быстро входил в своего хозяина. Когда жена появилась на кухне, Евсей сидел один. Грелка лежала на столе.

— Еша, будем ужинать, — сказала Лиза и потянулась к грелке.

— Не трогай, — сказал муж, хватая грелку, — сам уберу.

Он не хотел, чтобы жена знала о его притворстве — к больной голове холодную грелку не прикладывают! Хозяин пользовался допотопным методом лечения мигрени — во время приступов заливал грелку горячей водой и клал на голову. Он был уверен, что от такого контакта увеличивается приток кислорода к сосудам головного мозга. Хозяин зашел в комнату, положил грелку на прежнее место, подошел к собаке — погладил и, откинув дерюгу, задумался…

— Скотина, что нового в городе? — мысленно спросил он двойника — Евсея, прозябающего внутри Евсея.

— Мороженое продают без шоколадной глазировки.

— И это все?

— Ешенька, иди кушать, — позвала жена. — Кофе или чай будешь пить?

Кофе был горячий. Евсей дул на поверхность, выбирая из сахарницы рафинад. Пил вприкуску. И привычки и внешность у него были потомственными. Евсей надкусил смоченный уголок рафинада и задумался, перебирая в памяти генеалогическое древо своего рода — здесь были все те, чьи гены путешествовали в его клетках: попы, князья, фабриканты, купцы, помещики, крепостные и даже раввины — о последнем кричали узко посаженные глаза. Среди ответвлений встречались и с гемофилией, и с лишними пальцами, но с защечными мешками и с железой, которая вырабатывала бы яд — нет, — таких еще не было! «Отклонение от нормы? А вдруг положительная мутация — может быть я новый вид Homo Sapiens на земле?» Ободрив себя сверхфантастическим предположением, Евсей прикоснулся губами к стакану. Отхлебнул. Кофе еще не остыл и кадык судорожно подскочил вверх. Зазвонил телефон. Лиза приподнялась…

— Сиди, — сказал Евсей и поспешил в комнату.

— Я слушаю… А — это ты!.. Сама понимаешь, что мне это все… Ладно, уделю… Двадцать минут — не больше!

— Кто звонил? — спросила Лиза: из кухни до-летал ее зычный голос и хлесткий удар ладонью по столу.

— Чего ты стучишь?

— Это я моль прихлопнула. Я уверена, что эта гадость из ничего рождается, — сказала Лиза и повторила. — Еша, кто звонил?

— Оно тебе надо, — хозяин положил трубку и вернулся.

Лиза допила кофе, накормила собаку и пошла раскладывать пасьянс. Верный пес побежал за хозяйкой. Евсей остался на кухне. Раскрыл записную книжку, начал «доводить до ума» очередное стихотворение. Речь шла о старике, которого немцы расстреляли на проселочной дороге. Дорога была обобщенной — пыльная, бесконечная, уходящая на закат. Стихотворение заканчивалось так: старик падает, хватается руками за сердце, «как болят мне ноги» — шепчет и умирает. Местечковое выражение не смущало Евсея — оно было к месту — оно было близким ему и миллиону предполагаемых читателей. Да, фраза ему нравилась — сказано было расковано: «По-нашему — по-чечеловски!» Чечелевка — бывшая окраина города. Там Евсей провел свое детство. В том, что оно было голодным, виновата его бабушка — бывшая графиня безумно любила животных. «Кошачье отродье!» — оно запомнилось ему своей прожорливостью. Варенье жрали! — старуха даже к сладкому своих мяукалок приучила. Котов и кошек Евсей ненавидел. Детство было не только голодным, но и босяцким. Бедный мальчик был вынужден стать карманником. Ворованные копейки уходили на бутерброды, Еда на виду у всех была делом опасным, но Евсей не прятался… Даже теперь, когда он дорос до права называться интеллигентом, если ему угрожали насчет морды- (надо заметить, что случалось и такое!), он находил в себе мужество и предупреждал: «Учтите, я из чечеловских!» Героическое время говорило само за себя. Хулиганы пожимали ему руку — думали «свой» и находили более покладистую жертву. Нет, комплекса неполноценности у него не было — душевная чистота мешала ему завершить стихотворение фразой «как болят мне ноги» — и не только это! — он был прирожденным аналитиком: любое сомнение, даже подсознательное, должно иметь причину и следствие — «Мне мешает мелодия. Какая? Ах, да — вот она», — чтобы проверить себя, стал напевать текст. Остановился. «Болят мои раны!» — подобие найдено. «Все, что угодно, только не плагиат», — подумал и, гордясь собой, честно, по-пушкински зачеркнул чечелевскую находку,

«Пинг-понг, пинг-понг; пинг-понг, пинг-понг» — звонили назойливо, Евсей захлопнул записную книжку и, поспешно сунув ее в карман, пошел открывать дверь.

— Сюда, — сказал он, показывая рукой на кухню. — Лиза, я занят, — голос был повелительным. На кухне появилась блондинка. Одной рукой она прижимала к животу сумочку, другой — рулон, Вид у нее был не столько решительным, сколько старался таким казаться. Зрачки смотрели в разные стороны — создавалось впечатление асимметричности: такой взгляд бывает у эпилептиков. Хозяин подошел к вешалке, понюхал пальто с кожаными вставками и огненно-рыжим ворсом: пахло типографией.

— Ну, что у тебя, показывай, только побыстрее, — выпалил, влетая на кухню с сигаретой в зубах.

— У меня предпраздничный выпуск. Наш редактор заболел, а я ни бум-бум, сказала она писклявым голоском и присела на краешек стула. — Ничего, если я закурю, — открыла сумочку. — Материал у меня есть. Сама отпечатала. Евсей, помогите разместить.

— Разворачивай свое хозяйство, да поживее, — резанул хозяин и выбежал. Вернулся с линейкой-строкомером. Да! — он редактор заводской многотиражки… Выше не получилось, но все равно — те, кому это было нужно, те его знали. Что говорить — газетчиком он был опытным! К нему даже за помощью обращались. Вот и сейчас… — Ищи передовицу! Шапка или заголовок? Дай мне эту «собаку», затараторил и выхватил из рук блондинки отпечатанный текст. — Раз, два, три, четыре, пять… — зашевелились его губы, подсчитывая количество строк. — Смотри, верно подсчитала! — воскликнул с наигранным изумлением, сверив получившуюся в уме цифру с карандашной надписью на отпечатанном бланке. — Я начинаю уважать тебя, — добавил и, не глядя на макет, точным движением отчертил линию.