С этих пор в меня и вошла любовь к книжке, точно она приоткрыла мою грудь и поселилась в сердце, ласковая, приветливая.

Если уроки Петра Фотневича и Алексея Ивановича быстро усваивались нами, то закон божий выучивался с большим трудом. Ванюшка Денисов часто говорил словами евангелия:

— Легче в-верблюду пр-ройти в иг-иг-игольные уши, чем выучить ур-ур-оки по закону божьему бг-бг-батьке.

К нам приходил тот же поп — отец Александр Сахаров, — который бывал в приюте. Он рассказывал на уроках то же, что я слышал раньше. Только здесь каждый из нас должен был знать все назубок.

Учить притчи о слепорожденных, о Лазаре не хотелось. Часто половина класса приходила, не выучивши урока.

Но мы узнали слабые стороны попа. Обычно перед уроком дежурный вставал на стул и, подняв вверх руку, восстанавливал тишину:

— Кто знает урок по закону, подними руки!

Поднималось рук пять-шесть.

— Говорим, ребята, про кержаков, — предлагал дежурный.

— Говорим.

— Идет. Кто зачнет?

— Я! — вызывался кто-нибудь. — Идет.

Приходил поп. Мы чинно вставали на молитву, добросовестно молились и садились. Поп гладил свою бороду. Вдруг кто-нибудь поднимал руку. Поп строго спрашивал:

—Чего тебе?

Ученик вставал и, улыбаясь, говорил:

— Батюшка, а почему кержаки не ходят в нашу церковь?

Поп сразу веселел, вставал и начинал с увлечением рассказывать о кержаках. Мы слушали, поддакивали, а поп с еще большим воодушевлением рассказывал, расхаживая по классу, про раскольников, стариц, живущих в скитах, их подставных богородиц, кержацких попов.

Раз пришла моя очередь задавать вопрос. Поп был в этот день особенно весело настроен. Он пришел в новой темно-синей люстриновой рясе.

Я поднял руку.

— Чего тебе?

— Батюшка, я вчера ходил на могилу к отцу Иову[1] и смотрел, как там молятся...

— Ну, это туда, к Голому Камню, на ихнее мольбище?

— Да.

— Ну и что же?

— Ну, там я видел каких-то кликуш.

— Кликуш?

— Ага... А потом они молились, молились да принялись обедать. Потом — опять...

— Ну, ну, — зажигаясь желанием говорить о кержаках, улыбнулся поп.

— Кликуши-то больно уже смешно... А они почему так кличут?

— Гм, почему? Известно почему. Показывают, что на них снизошел дух свят... — насмешливо пояснил поп. — Садись!

Я сел, а поп встал и долго и пространно начал рассказывать о том, как молятся кержаки.

Он широко принялся креститься кержацким крестом, свирепо закидывая руку чуть не на затылок, и гнусаво начал читать:

— Се предста ми множество лукавых духов, держаще моих грехов написание и зовут зело дерзостне...

В классе поднялся дружный раскатистый смех.

— А бабешка-кликуша разве что понимает, о чем там читает ихний поп. Хлещет земные поклоны к месту и не к месту. А потом как заорет на все мольбище: «Ах!.. Ах!..»

Отец Александр вскинул руки вверх. Рукава его рясы смешно болтались.

Нас снова охватил неудержимый приступ смеха. Поп был похож на сумасшедшего. Он широко разевал рот, волосы его всколочились, ряса расстегнулась, из-под нее виден желтый подрясник. Встав в позу безумца, он кричал голосом женщины. Но у него не выходило. Он фистулил, каркал, как ворона, которая подавилась:

— Ах!.. Ах!.. Низошел!.. Низошел!.. Свят дух!.. Низошел!..

Здесь уже представление дошло до высшего предела. Лицо попа покраснело, глаза налились слезами, брови вскинулись, а на клине лба выступил обильный крупный пот. Подобрав свою рясу, как юбку, когда женщина собирается плясать, он вместе с рясой прихватил брюки, поднял их, и мы увидели его чулки и розовые тиковые подштанники. Он крутился, подскакивал и кричал все той же фистулой:

— Ах!.. Низошел!.. Дух... свят... Низошел!

Хохот ребят перешел в протяжный гул. Особенно уморительно хохотал Ванюшка Денисов, поджимая живот:

— Аха-ха-ха-ха-ха-а-а-а-а-а! Ихи-хи-хи-хи-и-и-и-ой!

Дверь приоткрылась. В нее влезла плешивая голова сторожа Никифора. Он испуганно посмотрел на попа, потом улыбнулся бородатым лицом и торопливо скрылся.

Увидев лысую глазастую голову Никифора, мы хохочем еще сильнее. Лица у всех покраснели, налились слезами.

Но вдруг в коридоре серебристой стрункой пролился звонок. Это Никифор возвестил об окончании урока.

Отец Александр встал. Он задохся, точно вбежал на гору. Оправил рясу, пригладил волосы и хвастливо сказал:

— Вот они, кержаки-то, как. Разве это моленье?. Дурь!

Потом уже, серьезный и полный достоинства, он взял под мышку журнал и, направляясь к выходу, проговорил:

— Что у нас там? Притча о слепорожденном? Повторите!

Никифор, улыбаясь, вошел к нам и спросил:

— Чего это, ребята, с батькой-то случилось?

— Показывал, как у кержаков кликуши кличут.

— Ишь ты... А по-моему, он просто выпил сегодня... Будто и не знают без пего кержаков. Сходи в молельну к Красильниковым, посмотри. Все на виду.

По праздникам нам приказывали утром являться в школу. Там выстраивали нас рядами по двое и вели в церковь. Ходить рядами я не любил. Но я от этого скоро избавился. Мой брат пел в соборном хоре. Весной он привел меня в маленькую приходскую школу, где у соборных певчих были спевки, и передал меня регенту.

Регент — черный, как жук, высокий, тощий человек— взял скрипку и, водя смычком по струнам, сказал:

— Ну-ка, тяни!

Я тянул.

— Правильно. У тебя альт.

Черные огромные усы регента сердито пошевелились. Он мне показался сердитым. Но я полюбил ходить вечерами на спевки. Мы собирались раньше и в церковной ограде играли в застукалки — в прятки.

Раньше всех приходил регент. Он брал мел, чертил на классной доске пять линеек и писал ноты, поясняя:

— Это—до, это — ре. А это — ми. — Вписывал крючки, черточки: — Это—пауза... Это—тутти, а это — форшлаг.

Потом, ударяя о. руку камертоном, он подносил его к правому уху и, прищуривая один глаз, задавал тон неприятным голосом.

— Ре-е-си-и... соль... — и приказывал: — Тяните!

Мы тянули.

Я скоро выучился петь простое пение и получал уже жалованье — двадцать копеек в месяц.

Стоя на клиросе в церкви, я наблюдал за людьми.

Каждое воскресенье у иконы иверской божьей матери вставала одна и та же пара людей. Они выделялись из массы молящихся. Чиновник средних лет с красивой черной бородой стоял позади своей жены, рыхлой женщины в большой шляпе со страусовым пером. Он стоял строго, прямо, а она часто падала на колени и, смотря вверх на иконостас влажными, немного косыми глазами, жарко молилась. Я видел, что в ней живет неизмеримое доверие ко всему тому, что происходит за царскими и пономарскими вратами — в алтаре.

С первых дней посещения церкви мне думалось, что там происходит именно таинство общения человека с богом, как рассказывал нам отец Александр в классе. Я боязливо заходил в алтарь и смотрел на то место, где всегда у престола стоял священник. Мне сказали, что там нельзя ходить.

Меня пощипывало любопытство.

— А что будет, если я пройду? — спросил я черного губастого дисканта, Алешку Кондакова.

— Шибанет, —сказал он.

— Чем?

— А вот увидишь чем.

И вот однажды, оставшись один в алтаре левого придела, я осмелился и пробежал через запрещенное место. Но меня ничем не «шибануло».

А в другой раз, за обедней, я видел, как дьякон Аристарх в блестящем стихаре и с большой золотой лентой через плечо стоял на запрещенном месте, широко расставив ноги, и просил у регента денег.

— До завтра. Александр Алексеевич, я сейчас кого-нибудь спосылаю... Башка трещит... Не пропадать же сторублевой голове за двугривенный... Думал причастием опохмелиться, да батюшка все выжрал. Целую бутылку выхлохтил.