Регент дал денег. Спустя полчаса дьякон Аристарх ушел в угол алтаря, достал из-под стихаря полбутылки водки, открутил красную сургучную печать и хлопнул бутылку дном о ладошку. Водка вспенилась, пробка вылетела и упала на запрещенное место. Потом дьякон жадно выпил из горлышка половину бутылки и, пряча ее под стихарь в карман своей рясы, торопливо зашагал к выходу, на амвон.

— Рцем от всея души и от всего помышления нашего рцем! — басовито провозгласил он и, размахивая золотой лентой, вышел из алтаря.

Мне было смешно смотреть на жену чиновника, которая так обильно проливает слезы. И слабо зажженная вера в бога тогда у меня потухла. Какое-то безразличие поселилось ко всему, что происходило в церкви. Я ходил петь не из любви к богу, а только потому, что платили. На эти деньги я покупал учебники, тетради. Брат на книжки не давал.

От Ксении Ивановны я слыхал:

— Певчие — это хор ангельский.

Я видел, что в этой доброй старушке живет безграничная вера. Она исправно, каждую субботу, ходила в церковь ко всенощной и вставала в темном уголке всегда на одно место.

— А батюшка, отец Александр, меня зовет Церковной Задвижкой, — сказал я.

— Как это? — спросила она недоумевая.

— А так. Он спросил у меня урок по закону божию, я не ответил. Он взял мой дневник и говорит: «Двойку бы надо поставить, а раз ты «церковная задвижка» — так на тебе кол!» Единицу поставил.

Ксения Ивановна усмехнулась. Я спросил:

— А ангелы водку пьют?

— Что ты, дурачок ты этакий, да разве можно так говорить?!.

— А певчие на спевках пьют, сквернословятся, дерутся. И дьякон тоже. В алтаре пьет — я видел, и тоже сквернословится пьяный.

— Давай лучше помолчим об этом, — строго сказала мне Ксения Ивановна и замолчала.

Я больше не стал с ней разговаривать о церкви.

Как-то раз в школу пришла нарядная женщина и привела с собой мальчика. Мы с интересом рассматривали посетителей. Она — в черной шляпе, замотанной черной кисеей, спущенной концами до самых пят. Лицо ее тоже завешено черной кисеей.

Она долго и печально о чем-то разговаривала с Петром Фотиевичем, а потом пожала ему руку и ушла, оставив своего сына в школе.

Его посадили за парту рядом со мной.

Он сел на самый край скамейки, пугливо и с отвращением отодвигаясь от меня. Это был рослый мальчик с белым пухлым лицом, немного вздернутым носом, розовыми губками, сложенными в поцелуй, и пухлым подбородком. Мне казалось, что на скамейке сидит не мальчик, а одетая в куртку и брюки девушка из богатой семьи, каких я видел в городском саду.

Он сидел, склонив немного набок тщательно зачесанную русую голову.

Я еще не слыхал его голоса, но мне казалось, что и голос у него женский, не ребячий.

Пришел в класс Петр Фотиевич и сразу вызвал новичка к доске.

— Гладков!

Мои сосед встал и подошел к большой классной доске. Отвечал он смело, чертил на доске уверенно, но каждый раз торопливо вытирал свои розовые пухлые руки, запачканные мелом, о носовой платок. Сначала он хотел их вытереть о тряпку, которой мы стираем с доски, но испуганно отдернул руку и задрожал, точно увидел в тряпице какое-то страшное животное.

— Внешний угол треугольника равен двум внутренним, с ним не смежным, — говорил он мягким гортанным голосом, закидывая горделиво голову назад.

После урока ко мне подошел Еремеев Егор, тяжелый, спокойный мальчик. Смотря на меня серыми глазами, он басовито проговорил:

— По-моему, Гладков твой — не он, не она, а оно.

Сказал и отошел от меня развалистой, тяжелой походкой.

Определение Еремеева вмиг облетело весь класс и навсегда прильнуло к новичку.

Мне было скучно сидеть с Оно. Я несколько раз пытался вступить с ним в разговоры, но Гладков, вместо того чтобы мне отвечать, смотрел на меня, приподняв брови, молча отворачивался и отодвигался на край скамейки.

Мы решили самовольно сделать «перегруппировку сил». Гладкова пересадили на место Денисова, а Денисов сел за одну со мной парту. Вместо Абрама Когана, сидевшего позади меня, сел Егор.

Но Петр Фотиевич сразу зорким, памятливым глазом заметил нашу веселую группу и рассадил нас.

— Хотя и неудобно, но вашу теплую компанию я вынужден разрознить, — шутливо сказал он.

Мы печально расселись по своим местам. Рядом со мной опять сел Оно, чужой и гордый.

Гладков был совершенным отщепенцем не только от нас, но и от всего класса.

Во время перемены он ходил один по залу. Всегда в его руках была тетрадка, свернутая трубочкой. Закинув немного назад свою голову, он в раздумье ходил взад и вперед, держа тетрадку возле пухлого подбородка. Потом садился на длинный пустой диван, но если кто-нибудь из учеников садился на другой край дивана, он испуганно вставал и снова ходил по залу. Мы подходили к нему, протягивали руку здороваться, он гневно краснел, отворачивался, а мы говорили:

— Здравствуйте, господин Оно.

Рядом с Гладковым посадили Васю Дылдина, молчаливого, угрюмого мальчика. Дылдина мы уважали за его настойчивое желание учиться. А учиться ему было трудно. Он был сирота, такой же, как я, но его положение было горше. Дылдин не имел никого из родных. Часто, идя в школу, я видел его торопливо бегущим домой с сумой. Прежде чем идти в школу, он ранешенько утром вставал и бегал по своей улице собирать милостыню.

Ко мне раз подошел Денисов, взволнованный и возмущенный.

— Ленька, скр-кроем т-темную Абг-бг-аб-рашке. Он Васю Дылдина нищим нн-азвал. Чем о-он в-в-виноват, а он его... «Н-н-нищий», — го-говорит. Я ему в х-харю дам.

В этот день после уроков мы накинули на Абрама чье-то пальто и наколотили.

На другой день Николай Александрович потребовал наши дневники и поставил за поведение «четыре».

То же самое, случилось и с Гладковым. Когда его усадили за одну парту с Дылдиным, он, гордо закинув голову, сказал:

— Я с нищим рядом не сяду.

Вася обиженно посмотрел на нас и заплакал. В перемену к нему подошел Еремеев Егор и спокойно сказал:

— Ты, Васька, слюни-то не распускай, мы его проучим.

И проучили.

Была осень. Мы шумно высыпали из школы, подхватили Гладкова под руки и вежливо повели на площадь, где стояли демидовские склады леса. Там, в бревнах, всегда были козы, а среди них ходил серый с огромными рогами беспризорный козел — Васька — вшива борода.

— Отпустите, господа, это же нахальство, — сопротивлялся Гладков.

Но его крепко держали Егор и я.

Егор внушительно говорил:

— Ты не ерепенься, пойдем с нами козла дразнить.

Дразнить козла было любопытным занятием.

Когда мы подходили к лесным сараям, ребята уже выгнали козла на площадь и, окружив его, кричали:

— Васька — вшива борода! Васька — вшива борода!

Козел мотал рогатой головой, повертывался и угрожающе смотрел на ребят. Мы смело шли на козла и кричали:

— Васька — вшива борода!

Козел, должно быть, ждал момента, когда к нему кто- нибудь приблизится. Помахивая хвостиком, он исподлобья смотрел на нас, зловеще болтая головой. Его прямые огромные рога грозно торчали на голове.

Но вот козел вдруг вздыбился, взревел и стремглав бросился в нашу сторону. Мы с Егором бросились бежать, а Гладков с оторопелым видом беспомощно стоял на площади.

Козел бежал прямо на него. Гладков опомнился, бросился бежать от козла, но козел скоро нагнал его и поддал рогами под зад. Гладков, как скошенный, упал. Мы хохотали.

А козел стоял над Гладковым, глядя на него и мотая головой. Его длинная серая борода тряслась. Гладков встал на четвереньки, но козел с разбегу снова ударил, его в зад. Гладков растянулся. Тяжелый ранец далеко отскочил от него и лежал в стороне. Козел потряс хвостиком и важно зашагал от Гладкова.

Еремеев, нехотя улыбаясь, сказал:

— Емко бьет.

Но вдруг лицо его исказилось в страхе. Козел со всех ног летел на него.

Я издали видел, как наш спокойный Егор растянулся от крепкого козлиного удара.