На другое утро Егор подошел к Оно и внушительно спросил:

— Будешь еще нищим обзывать Ваську Дылдина? Будешь ябедничать?

Гладков молчал,

— А хорошо ли пахнет от Васьки? Ничего, мне тоже влетело. — И, помолчав, добавил: — А наябедничаешь мы тебя опять к Ваське—вшивой бороде. Вот так и знай!

Гладков на этот раз не пожаловался.

Случай с козлом все-таки стал известен в учительской. Пришел Николай Александрович н потребовал наши

дневники. У меня и так уже в поведении была четверка. Бояршинов крупной цифрой вписал «3» и сказал:

— Чтобы ты не подправил на пять, я тебе пропишу жирным почерком «три». С таким поведением тебя в училище держать не будут, — зловеще сказал он и улыбнулся.

Я сделался смирней. И недели через две у меня в дневнике снова появилась пятерка.

В школе появился новый учитель, и в расписании появился новый урок — гимнастика. Мы с любопытством осматривали нового учителя. На нем был унтер-офицерский мундир с тремя лычками на красных погонах и с какими-то цифрами. На груди болталась потемневшая медаль, похожая на трешник, и значок за отличную стрельбу.

Когда мы шумно высыпали в зал на урок гимнастики, Петр Фотиевич объявил:

— Вот, ребята, это будет ваш учитель гимнастики.

Потом он что-то тихо сказал ему и ушел. Мы стояли и ждали.

Учитель выстроил нас в шеренгу, прошел возле нас, как бы рассматривая каждого в отдельности, потом отошел на середину зала, приподнял плечи и крикнул:

— Смирно-о! Вы что — не знаете, как делать «смирно»? Вот так!

Он вытянулся в струну, руки сделал по швам и закинул назад стриженую лобастую голову, причем его большие глуповатые глаза выпучились.

— Вот... Глазом не моргните. Ну-ка... Смирно-о!

Рядом со мной стоял Денисов. Его лицо съежилось, точно ссохлось. А учитель, важно расхаживая возле нас, объяснял, как нужно отдавать честь:

— Без головного убора честь под козырек делать нельзя.

— А вы с-с-сделали, — сказал Денисов.

— Ну, я учу вас, — так примерно будто я в фуражке... Если кто-нибудь из вас идет по улице и навстречу идет ваш дядька, ну примерно я, вы должны сделать так.

Он сделал на ходу под козырек и важно прошел в коридор.

Возвращаясь, он продолжал поучать нас:

— А если навстречу генерал, нужно вставать во фрунт...

Учитель быстро повернулся, откинул одну ногу, с размаху поставил ее к другой так, что у него цокнул и каблуки, и замер, сделав руку под козырек. Глаза его на этот раз еще больше выкатились.

— Смотреть в это время на генерала нужно так, чтобы он думал, что ты его своими глазами сожрать хочешь. Вот! А если вот я учу вас, а к вам приходит генерал, какой-нибудь генерал от инфантерии...

— А что это за инфантерия? — спросил я.

— Вам скомандовали: «Смирно!» Значит, никаких разговоров... Генерал от инфантерии... И крикнет: «Здорово, братцы!» Вы должны в один голос: «Здравия желаем, ваше превосходительство!»

Последние слова он не проговорил, а пролаял сиповатым, пропитым голосом.

— Вот я сейчас выйду и крикну: «Здорово, братцы!» И вы в один голос...

Он ушел в коридор и, широко, важно шагая, возвратился в зал.

— Здорово, братцы! — крикнул он.

Мы разом все закричали:

—Здравия желаем, ваше превосходительство!

Но я вдруг фыркнул и захохотал. Рядом со мной Денисов что-то бормотал. Мы уже кончали, а он продолжал бормотать:

— В-ваше и бг-бг...

Но не кончил и конфузливо смолк.

Учитель подозрительно посмотрел на Денисова и, самодовольно улыбаясь, сказал:

— Я пока что еще не превосходительство, а господин унтер-офицер старшего оклада. Так и говорите.

Мы повторили этот урок. Но меж собой его назвали «унтер-шлеп». И всегда, как только он появлялся в школе, кто-нибудь сообщал:

— Ребята, унтер-шлеп пришел.

Нам нравилось вставать во фронт, делать обороты, сдваивать ряды, но когда унтер-шлеп поучал нас своей словясности», мы вяло отвечали и думали: «Поскорей бы кончился урок». А он старательно вбивал: «Его императорское величество... Его императорское высочество... Августейшая дочь его императорского величества...»

Я спросил унтер-шлепа:

— А вы царя видали?

— Я? Ну, конечно. Я же бывал часто в почетном карауле при дворце его императорского величества... Он же со мной всемилостивейше изволил беседовать и подарил мне рубль.

— А к-к-куда вы эт-т-ту... р-у-ублевку девали? — спросил Денисов, улыбаясь.

— Не рублевку! А рубль! — строго сказал унтер. — Его императорское величество рублевки не дает, а рубли!

Он произнес это подчеркнуто и гордо.

Скоро наш унтер явился в школу пьяный. Нетвердой походкой он прошел по коридору и зашел к нам в класс. Мы чертили план своего класса. Углубленные в интересную работу, мы не заметили, как он вошел. Урок географии преподавал Алексей Иванович. Он задал нам работу и вышел.

Наш унтер вошел и, встав в дверях, крикнул:

— Смирно! Здорово, братцы!

В классе поднялся шум, мы захохотали, а Денисов подошел, сделал под козырек и с трудом проговорил:

— Зд-здыравия ж-желаем в-в-ваше у-у-у-унтер...

Но унтер его перебил:

— Не имеешь права под козырек делать без головного убора.

Мы вскочили с мест, окружили унтера и принялись дергать его за шинель. Еремеев стащил с него фуражку. Мы не заметили, как он отцепил с его фуражки кокарду и приделал золотого бумажного петушка от конфетки. Улыбаясь, он надел на него фуражку. Весь класс грохнул раскатистым хохотом.

А Егор вытянулся в струнку и чеканно проговорил:

— Здравия желаю, господин унтер-офицер старшего оклада Петухов!

— Н-нет, врешь, — грозя пальцем, сказал унтер, — я не Петухов... я... я Анкудинов...

В эту минуту вошел Алексей Иванович. Унтер вытянулся в струнку и сделал под козырек.

— Идите домой, — сказал Алексей Иванович, смотря с улыбкой на золотого петушка. — Зачем вы в таком виде пришли в школу?

— Виноват! Виноват! У меня сегодня тезоименитство. Именинник я.

Алексей Иванович едва выпроводил именинника из класса, снял в коридоре с него фуражку и убрал петушка. Мы слышали потом, как Никифор поволок его к выходу, сердито говоря:

— Налил шары-то и лезешь в присутственное место, Пойдем... Ну, да айда! Ишь ты, ваше не переедешь.

Петушка мы у Алексея Ивановича скрали и на другой день все-таки прицепили к фуражке унтера.

Смеясь, мы наблюдали в окно, как наш дядька важной походкой направился вдоль улицы.

В другой раз мы усаживались за парты и особенно сильно шумели. К нам вошел унтер. На этот раз он был трезвым. Поводя светло-русыми подкрученными усами, он строго крикнул:

— Эй вы, галманы, смирно!

Мы на мгновение смолкли и снова зашумели.

— Смирно! Что это вы орете, как галки, что вы — дисциплины не знаете?! —закричал еще более строго унтер.

— Сейчас, господин унтер-офицер, урок не ваш, — заявил Гладков.

— А чей?

— Петра Фотича.

— Ну и что же! Что я — не имею права вам запретить орать? Нарушать тишину? Смирно!..

Но мы не унимались. Архипка Двойников раскатисто расхохотался. Унтер подошел к нему, выдернул его за шиворот из-за парты и подтащил в угол.

— Стой, стервец! Я вам покажу... Смирно! Вы что, гаденыши! Вам я говорю али нет?!

Вдруг вошел Петр Фотиевич. Удивленно смотря на унтера, он спросил:

— Вы что здесь?

— Шумят не на милость божию, Петр Фотич, — сказал унтер.

— Я спрашиваю, зачем вы здесь, в классе?

— А я пришел унять. Орут, обормоты, прямо безобразие.

— По-моему, это не ваше дело, господин Анкудинов.

— Как это? Чем бы орать, взяли лучше словясность повторили. Словясность не знают. Я всем им по колу поставил.

Лицо Петра Фотиевича потемнело, а щека заиграла, точно он торопливо что-то раскусывал на зубах.

— Идите. Не мешайте заниматься, — строго сказал он.

— Нет, Петр Фотич, это все-таки не порядок. Никакой дисциплины в них нету. Орут угланы.