Я вырвался и схватил дюймовую заклепку. У меня невольно полились слезы обиды.

— Я сам видел, как ты из кружки таскал деньги, — закричал я.

Белов снова бросился ко мне, но я забежал за пресс. Ванька Кирюшин сосредоточенно, спокойно взял с полу костыль и так же спокойно бросил им в Белова. Тот присел, выругался отборной бранью и, прихрамывая, бросился за Кирюшиным. В руках его зловеще мелькнула толстая квадратная железина.

— Убью, гад! — кричал он.

Но две пары дюжих рук схватили Белова и отняли железину. Прибежал Трекин. Расталкивая людей, он грозно закричал:

— Что за драка? Разойдись сейчас же по местам!

В конце дня мы стояли с Ванькой в конторке цеха. Возле нас стояли Белов и наш мастер Борисов. Я рассказал, как было дело.

— А за это знаешь, что вам будет? — угрожающе спросил Трекин.

— Надо заклик дать, Павел Осипыч, — смиренно сказал Белов. — Каждый углан будет так с мастерами обращаться.

— Тебе спервоначально надо заклик дать, — горячо заговорил Борисов. — Правду мальчишка сказал: деньги у Ни колы-святителя на шкалики таскаешь? Таскаешь, не один он видел. Все знают.

— А вы другого старосту назначьте, — вызывающе ответил Белов.

— Это не мое дело, я тут в ваши дела не вмешиваюсь. Пусть уж тот назначает, кто тебе деньги на масло дает, — сердито сказал Борисов.

— Выйдите, — приказал нам Трекин.

Мы вышли.

Борисов и Белов еще долго о чем-то спорили с Треки- ным. Потом Борисов, подходя к венсану, сказал:

— Принимайся, ребята, за работу, — и тихонько добавил: — хотели вас выгнать, да отстоял я. Вы не связывайтесь с ним. От дряни подальше — лучше будет.

С того времени, как я пошел работать, ребячья жизнь во дворе Цветковского дома точно отодвинулась от меня. Я уходил в пять часов утра, когда гудел первый гудок, а домой приходил в шесть вечера.

Меня ласково и заботливо встречала Ксения Ивановна.

— Устал? Поесть хочешь?

Я долго отмывал с рук, с лица заводскую сажу. Пил чай. Во дворе раздавались звонкие ребячьи голоса. Меня тянет туда, но после чая хочется чуточку отдохнуть. Я ухожу в чулан, где моя постель. Там прохладно и темно. Растягиваюсь и чувствую, как мое тело приятно отдыхает, а глаза точно задергиваются черной завесой. Ребячьи голоса смолкают, куда-то проваливаются.

Утром снова прикосновение руки Ксении Ивановны и тихий голос:

— Олешунька, пять часов свистит.

Я соскакиваю, одеваюсь, а она, тихо сожалея, говорит:

— Свету теперь не видишь. Вчера хотела тебя разбудить вечером, да жаль стало, уж больно спал сладко, а во дворе-то весело было. Ребята все время тебя спрашивали.

Я мечтаю, что скоро пойду в ночную смену и целый день буду с ребятами.

Как-то, придя с работы, я увидел Денисова. Он меня не узнал. С любопытством рассматривал мое лицо, костюм. Потом радостно подбежал ко мне.

— Алешка!.. Т-т-ты р-р-р-работаешь?!

Я кивнул головой и стал разглядывать путешественника. Он похудел. На лице его, возле носа, появились две глубокие складки, а на лбу — тонкие морщинки, точно его круглая рыжая голова потрескалась.

— Ты где был? — спросил я.

Денисов грустно, сконфуженно улыбнулся и, смотря о землю, ответил:

— Д-д-далеко.

— Где?

— А п-п-почти до К-к-кавказа до-бг-бг-добрался. Уй, т-т-ам х-х-хорошо!.. До П-п-перми в вагоне п-п-под лавкой д-д-доехал... А т-там за-бг-бг-бг-забрался в м-меш- ки на п-пароходе и до К-казани... А т-т-там опять... в мешках.

— Где?..

— Н-на пароходе.

— Докуда доехал?

— Д-до Царицына.

— А как домой-то попал?

— П-п-по этапу п-пригналн. П-полиция, я без паспорта был.

Денисов еще больше стал заикаться. И лицо его еще сильнее искажалось. Он рассказал, что, как только будет большой, уедет на Кавказ и откроет там плантацию, будет разводить подсолнухи.

— П-п-п-подобрать х-хороших р-ребят—и вместе... Артельно... Од-одному т-т-трудно... К-крестьянам т-т-т-то- же т-т-трудно, а в-в-м-месте они не хотят.

Весь этот вечер я был с ним. Отец его, черноватый сутулый машинист, все время следил за нами. Следила за ним и мать его. Она часто выходила и кричала:

— Ваня, где ты?

Ванюшка отзывался, и она, успокоенная, уходила, а мой товарищ, смеясь, говорил мне:

— Д-думают, что я опять уй-йду... Бг-бг-боятся.

— А тебя отец-то не вздул за это путешествие? — спросил я.

— Х-хотел, да Иван Михайлыч н-не дал.

Я рассказал Денисову о заводе, о Баранове, о Белове. Он задумчиво слушал меня и вклинивал в мою речь:

— П-понятно... Зд-дорово... Ишь ты!

Казалось, что возле меня сидит не мальчишка, а взрослый человек. В Денисове исчезла ребячья живость. Ходил он медленно, степенно, как большой, и в ребячьих играх перестал участвовать. Больше всего я видел его на террасе голубятни с книгой в руках. Он приносил интересные книги. Я брал их читать, но читать было некогда.

Вечером в пять часов я уходил в ночную смену. Цех погружался в дымный хаос говора прессов и трансмиссий. В темноте посвистывали, похлопывая вверху, приводные ремни. Невидимо крутились шкивы, позвякивая муфтами и потрескивая канифолью на ремнях. Лязгая стальным телом, возились венсаны. Где-то в углу пресс откусывал толстые угловины и шил бродками на них дыры. Люди были видны только у печей. Из подставок выскакивали бархатно-красные костыли. Они ложились в кучу, черную сверху, а внутри кучи медленно потухал красный, жаркий цвет.

Однажды у нас испортилась подставка у венсана. Мы с Ванюшкой сбавили нефть форсунки в печи. Штамповщик и мастер Борисов возились у венсана, а я, присев на железный ящик, задремал. Из рук у меня вывалились клещи. Мне снилось, что поп, отец Александр, захватил мою голову и мучительно сдавил мой нос.

Я открыл глаза. Возле меня стоял уставщик Трекин.

Он взял мои клеши, захватил ими мой нос и сдавил его. Я вскрикнул от нестерпимой боли. Клещи звякнули и упали на пол. А Трекин грозно сказал:

— Ты что, спать сюда пришел?

Позади меня кто-то захохотал. Я оглянулся. За колонной стоял и улыбался Белов мягким бородатым лицом. Потом он подошел ко мне и, злобненько улыбаясь, проговорил:

— Что, сволочь, выспался? Не у меня ты робишь, а то бы я тебе не то сделал.

Я заплакал, схватил клещи и замахнулся. Белов ловким движением выхватил у меня клещи, сдернул с меня фуражку и рванул за волосы.

— Вот тебе, щенок ты белогубый. Еще вздумал налетать постарше себя.

А тем временем Трекин безжалостно пинал моего товарища Кирюшина.

Прибежал Борисов. Он возбужденно закричал:

— Вы что ребят тираните? Павел Осипыч! Я же им сказал, что можно отдохнуть, пока мы венсан исправляем.

Трекин ушел. А Борисов, подходя к Белову, внушительно сказал:

— Ты вот что, архимандрит, в наше дело не ввязывайся. Не-то я ввяжусь в твое дело. Понятно?

— Чего ты мне сделаешь? — заносчиво огрызнулся Белов.

— Я знаю чего.

— Ничего ты не знаешь.

— Ну хорошо, увидим, — сказал Борисов и ласково обратился ко мне:

— Давай, Ленька, разогревай печь.

Я снова встал на работу. А Борисов сердито кричал Белову:

— Гады! Ребята даром работают, а вы спрашиваете с них, бьете их, как в кабаке взрослых. Сам-то ты только шары свои продрал, дрыхал.

— Ты не видал...

— Видел. Знаю, куда спать ходишь.

— Я — мастер, — ударив себя в грудь, хвастливо сказал Белов.

Я возвращался домой ранним утром. На Лысой горе, на каланче, уныло звенел колокол. Из-за горы ласково выглянуло утреннее солнце.

Глаза мои слипались от сажи и усталости. Руки ныли, а ноги дрожали и подкашивались. Лицо заплыло в жгучей опухоли. Раздавленный клещами нос точно прильнул к лицу красным бугром. Хотелось прикурнуть куда-нибудь на траву к забору, зареветь, а потом уснуть под лаской теплого утреннего солнца... Но я шел домой, чтобы проспать день, а к пяти часам вечера идти снова кидать в желоб к венсану железо. А потом, после двухнедельной работы, получить в конторе от сердитого кассира трехрублевую бумажку и копеек тридцать мелочи.