Ветреным августовским днем я ушел с завода. Получил окончательный расчет: семь рублей восемьдесят копеек.

В небе торопливо плыли стаи облаков. Временами в синих провалах неба появлялось ослепительно яркое солнце, но оно уже не грело, как грело месяц назад. Деревья тревожно шумели, роняя желтые листья. В их шуме чувствовались первые холодные вздохи близкой осени.

Завод в обычной железной возне дымил и стлал едкий дым по улице. Мне знаком был теперь железный шелест завода, его звонкая стукотня.

За прокопченными стенами завода остались Борисов, Семен Кузьмич, Ванька Кирюшин. Мне было жаль расставаться с ними. Они по-прежнему будут вставать рано утром, уходить на весь день на завод, вечером приходить усталыми, разбитыми и будут спать до утра. Или уходить вечером, в пять часов, в ночную, а утром с притуплённой мыслью идти домой, чтобы проспать до вечера и снова идти на работу. И так без конца.

Мне вспомнилось, когда я в первый раз шел на завод. Меня тогда подмывало волнение, какой-то тихий восторг. Я горел желанием стать трудовым человеком, работать и получать за труд должное. Но по мере того как мой организм отравлялся заводской копотью, в сознание входило разочарование и черный яд ненависти к труду и к людям, которые незаслуженно пользуются моим трудом. Я работал до одурения, стоя по двенадцать часов у раскаленной печи, глотая жирную нефтяную сажу, обжигаясь о раскаленное железо. Но за мой тяжелый труд получал кто-то другой. Сотни пудов костылей, которые мы делали, были не наши. И вот теперь с жестокой ясностью вставала мысль, брошенная Борисовым: «Хоть бы для себя, а то для барина. А он не знает о своем заводе, а пропивает, поди, капитал, который мы сколачиваем своим потом, своей кровью».

Я уносил из завода тяжелый груз новых чувств и новых мыслей. В последний раз я оглянулся на завод и ушел подавленный и притихший.

Ксения Ивановна встретила меня необычно радостно.

— Ну что — получил деньги? Слава богу! Это уж ты возьмешь на книжки. Мне только дай двадцать копеек на сахар... Я фунт сахару куплю.

Но я отдал все деньги. Перебирая в руках новенькие кредитки, она, улыбаясь, сказала:

— Ну, теперь тебе легче будет. Скоро Саша придет.

Сашу я не ждал и не хотел, чтобы он приходил. Как-то скоро забылась усталость, вызванная заводом.

Мы снова шумной гурьбой идем в школу. Я снова в кругу Еремеева, Денисова. Еремеев потолстел, а глаза его теперь будто еще больше заплыли, но все же были те же: еремеевские — спокойные. На лице его лежал густой загар. Он посмотрел на нас с Васькой Денисовым и удивленно процедил:

— Чего это вы?

— Что? — спросил я.

— Да ничего. Ты, Ленька, как бледная немочь, а ты, Васька, чего-то совсем ссохся. — И хвастливо добавил: — А вот я все лето в лесу был — с тятей дрова рубили, сено косили, страдовали.

Он походил теперь на серый обрубок. Новая блуза на нем пыжилась и еще более расширяла его.

Все ребята за лето выросли, раздвинулись в плечах.

С первых же дней наш класс отличился. Придя на урок, Алексей Иванович не нашел у себя на столе чернильницы и ручки.

— Кто сегодня дежурный? — спросил он.

— Я, — поднял руку Денисов.

— Почему нет ручки и чернильницы на столе?

— 3-з-забыл п-п-поставить.

— У меня чтобы в следующий раз на столе были чернильницы и ручки, — строго сказал Алексей Иванович.

— Х-х-хорошо, бг-бг-будет.

На другой день Егор подошел ко мне и, озорновато улыбаясь, сказал:

— Ленька, давай собирай чернильницы со всего класса. Сейчас урок Алексея Иваныча.

Я понял его мысль. Через минуту на столе были все чернильницы и в каждую воткнута ручка. Егор деловито посмотрел на стол и сказал:

— Мало, ребята.

Тогда мы заняли чернильниц и ручек в четвертом соседнем отделении. Затем сели и ожидали учителя на этот раз особенно смирно, без шуму: всех душил смех. Стол был похож на огромную взъерошенную щетку.

Вошел Алексей Иванович. Вошел он весело настроенный. Должно быть, в учительской был веселый разговор, и он оттуда принес на лице улыбку.

Но когда он подошел к столу, на лице его появились досада и удивление. В классе на этот раз была необыкновенная тишина. Затаив дыхание и едва удерживая смех, мы следили за учителем. А он встал как вкопанный и переводил взгляд то на щетину ручек, то на нас. Лицо его вспыхнуло.

— Что это?

Мы молчали.

— Я вас спрашиваю, что это значит?

В классе послышалась сдержанная возня, но все молчали.

   Кто сегодня дежурный?

— Я, — ответил Егор.

— Что это значит? — уже весь красный, спрашивал учитель.

Егор, держась за крышку парты, посмотрел в пол, точно там искал ответ, и серьезно сказал:

— Вы, Алексей Иваныч, велели, чтобы ручки и чернильницы у вас были на столе...

— Садись, — сказал учитель и. направился к выходу. — Чтобы у меня не трогать чернильницы!

Вскоре он вошел в класс в сопровождении Петра Фотиевича.

— Вот, полюбуйтесь, чем мы занимаемся, Петр Фотиевич, — обиженно сказал Алексей Иванович.

В классе стояла настороженная тишина. Петр Фотиевич встал и долго смотрел молча то на нас, то на чернильницы. Лицо его розовело, и правая щека вздрагивала от сдержанного смеха. Возле него стоял высокий, тонкий Алексей Иванович и обиженно посматривал куда-то в окно.

— Так, — произнес, наконец, Петр Фотиевич. — Кто этим делом занимается?.. Кто дежурный по классу?

— Я, — отозвался Егор и встал.

— Кто это сделал?

— Так все старались, Петр Фотич.

— Все... старались! — подчеркнуто проговорил Петр Фотиевич, и снова было видно, что он чуть сдерживает смех. — Убрать сейчас же все. Еремеев, убирай!

Егор вышел, стал переставлять чернильницы со стола на окно.

— Помогите ему, — крикнул Петр Фотиевич.

Денисов и я вышли помогать Егору. А Петр Фотиевич

уже строго проговорил:

— Я вас сегодня продержу здесь без обеда до вечера.

После урока мы слышали раскатистый хохот педагогов в учительской, а Петр Фотиевич, прерывая свою речь смехом, говорил:

— Нет, каково?.. А?.. — и снова захохотал.

Но без обеда весь класс он не оставил. Он распустил всех, а меня, Денисова и Еремеева оставил «без обеда».

Уходя, он сказал сторожу:

— Ты, Никифор, не выпускай их. Я сам приду и отпущу. А если будут шалить, рассади их в разные классы и запри.

Никифор заглянул к нам в класс.

— Этих, Петр Фотич? Ладно.

Школа опустела. Заданные Петром Фотиевичем работы мы добросовестно выполнили, но нам скучно было сидеть. Мы вышли в зал. Нам захотелось поиграть на фисгармонии, на которой часто играл Петр Фотиевич. Но она была закрыта.

Мы выломили квадратный гвоздь у печной дверки и открыли фисгармонию. Никифора в школе не было; он вышел во двор колоть дрова. Фисгармония у нас заиграла. Двое старательно качали педали, а третий играл. У меня выходило удачней всех. Я сразу подобрал по клавишам песенку «По улице мостовой».

Мы так увлеклись музыкой, что не заметили, как вошел Никифор.

— Эй вы, галманы, чего делаете? — закричал Никифор.

Мы бросились врассыпную.

— Стой, стой! Не расходись! — Никифор схватил меня за шиворот и втолкнул в класс. Дверь захлопнулась, и щелкнул замок.

— Вот, сиди там, рестант, — торжествующе проговорил Никифор.

Потом я услышал его тяжелые шаги и возню. Он ловил остальных и ругался, как умел.

В школе снова тихо. Временами было слышно, как Никифор приносит дрова, бросает их на пол и звякает печными дверками и кочергой.

Меркнет серый ноябрьский день. Мне скучно. Я растягиваюсь на скамейке парты, хочу заснуть, но не могу.

Вдруг слышу окрик:

— Алешка! Слышишь, Алешка!

Я соскакиваю, бегу в угол, откуда доносится окрик.

— Алешка!

Егор кричит в отверстие возле пола, проделанное сквозь толстую каменную стену.