— Ты, Егор? — наклоняюсь я к отверстию.

— Я... Слышно тебе меня?

— Слышно, а Ванька где?

— Вон в том классе, я с ним говорил. Удрать бы как?

— А как удерешь?

— У тебя форточка большая?

Я посмотрел.

— Большая.

— А у нас маленькие! Валяй, пробуй.

Я попробовал. Открыл форточку и осторожно вылез, боясь выдавить стекла в рамах.

На улице стоял теплый снежный день, завешенный густой кисеей снегопада.

По тротуару мимо училища шла древняя старуха. Она удивленно остановилась и подозрительно следила за моей работой.

— Ишь ведь черти-то где носят, — сердито заворчала старуха.

Я, весело обивая о тротуар прильнувший снег, засмеялся.

— Все равно, бабушка, лазят и в окно.

И, крадучись, пробежал в коридор. Никифора не было. Ключи торчали в дверях. Первого я освободил Денисова. Потом — Еремеева. Мы поспешно оделись, забрали свои книжки, затворили классы на замки и ушли.

Утром Никифор сердито нас спросил:

— Вы, чертенята, где вышли?

— В подворотню, — серьезно сказал Егор.

— Врешь, под двери кошке не пролезти... Теперь отвечай за вас.~

Никифор рассказал, как. они с Петром Фотиевичем обыскали все классы.

— Я и под партами-то везде обшарил. Как в воду, дьяволенки, канули.

Нас пригласили в учительскую, и мы все чистосердечно рассказали. Петр Фотиевич многозначительно сказал мне:

— Начинается учебный год, и ты начинаешь... А правда, мне сказывали, что ты начал табак покуривать?

Мы все трое покуривали табак, но я отперся. А неделю спустя он меня накрыл с папироской в уборной. Правда, я успел бросить окурок в лунку, но Петр Фотиевич унюхал табачный дым.

— Это кто покурил здесь?

— Не знаю, — сказал я и стал доказывать, что дым, должно быть, идет сверху, из горного училища.

Петр Фотиевич спокойно посмотрел на меня и спросил:

— Ты физику учишь? 

— Учу.

— Что такое дым?

— Газообразные частицы топлива, — отчетливо ответил я.

— Так! А какое свойство имеет дым?

— Улетучивается.

— Значит, стремится вверх?

— Да.

— Тогда как же он у тебя идет вниз?

Я промолчал.

— Ну, смотри! Чтобы плохо не было. Стипендию-то я тебе ведь все еще хлопочу. Ты учишься хорошо, но ведешь себя никуда негодно.

Я снова присмирел, но не надолго.

С некоторых пор я стал замечать, что Денисов стал аккуратнее одеваться. Обычно он был неряшливым: куртка под кушаком заправлена кособоко, штаны — в каких-то пятнах, шея темная, а лицо—как в маске. А тут он сразу изменился. Утрами он выходил во двор и старательно чистил свою куртку, штаны и светло-серую потрепанную шинель. Штаны он стал носить на выпуск, и на широкополой фуражке был всегда прицеплен значок городского училища.

— Ты, Ванька, на гимназиста смахиваешь, — заметил я.

Он довольно улыбнулся.

Раз в субботу, хлопая и очищая щеткой свою шинель, он спросил меня:

— Ты в ц-ц-церковь пойдешь?

— Пойду в собор петь.

— А я в введенскую пойду сегодня ко всенощной.

— Зачем?

— А вот п-п-п-пойдем.

Я удивился. Ходить в церковь мы не любили. Если я и ходил, то в хор — петь. Теперь мне платили жалованье — три рубля в месяц.

Накануне праздника «введения» в соборе очень рано закончилась всенощная, и я по пути забежал в введенскую церковь. Денисов стоял у самых дверей. Я подошел и стал рядом с ним. Он улыбнулся и шепнул мне:

— Здесь она.

— Кто? — спросил я.

— А вот увидишь, — сказал он с улыбкой человека, который чувствует себя счастливым.

На этот раз он был особенно чисто вымыт, даже брызги мелких веснушек точно были смыты и лицо не казалось подернутым ржавчиной. Рыжеватые волосы он искусно зачесал косым рядом на правую сторону. Весь он был точно подчищен, наглажен, как подсветленная медная пуговка.

Я глядел на него, и мне было смешно. Денисов был задумчив, серьезно, даже набожно крестился. Я хихикнул, а он укоризненно посмотрел на меня и покачал головой.

Кончилась всенощная. Народ густым потоком стал выходить вон, толкаясь. Денисов стоял, кого-то пережидая, и внимательно смотрел в толпу.

Неожиданно он дернул меня за рукав, направился к выходу и взглядом показал мне на девочку в плюшевой жакеточке, в котиковой шапочке и в синей короткой юбке. Она шла впереди нас и вдруг оглянулась. Ее черные большие, как вишни, глаза весело блеснули. Она посмотрела на Ваньку, кивнула головой и улыбнулась.

На паперти он подошел к ней и поздоровался за руку.

Я ненужно стоял возле них, чувствуя себя лишним. А они спустились с паперти и пошли в противоположную сторону. Я поодаль шел за ними.

Девочка скоро отделилась от Ваньки и ушла в небольшой трехоконный дом. Денисов подошел ко мне и сказал:

— П-п-пошли д-д-домой. — И немного помолчав, добавил: — Я ее ч-четвер-ыртый раз провожаю. Да бг-бг- больно бг-близко живет... Она в Анатольевском учится. В п-первом к-к-классе.

Потом он достал что-то из кармана и показал мне. Впотьмах я не мог рассмотреть, что это, и спросил.

— Альб-б-альбом это, — сказал он. — С-стишок нужно написать... Ты мне п-п-поможешь? Я не умею.

Стихи я писать не пробовал, но пообещал, что помогу.

На другой день он, сияющий, обласканный какой-то мечтой, пришел ко мне. В руках его была красивая тетрадь в атласном переплете. На корке ее алела большая роза. Он достал из кармана штанов бумажку и бережно развернул ее. Там был бумажный выдавленный цветок — пучок голубых незабудок. Я видал — их продают в магазине по три копейки за штуку.

— В-вот это н-нужно прик-клеить и н-н-написать... Я всю н-н-ночь не спал, п-п-придумывал, что н-н-н-на- писать.

— Придумал?

— Н-нет, н-н-не выходит.

Я усомнился в пользе этого занятия. Мне казалось, что писать стихи в альбом недостойно мальчишек. А Денисов так жарко мне доказывал необходимость стихоэ, что я сел за стол и стал упражняться в стихосложении.

— Как ее зовут? — спросил я.

— Н-настюша.

Я сочинил:

Денисов обиделся.

— Н-ну, н-не нравится, некрасиво... Н-н-настя и р-ры-жего... Не надо. Чем виноват, что я р-рыжий?

В муках творчества мы кое-как сочинили стихотворение:

Стих показался мне глупым, никчемным. Я предложил:

— Давай сочиним что-нибудь насчет школы, чтобы она лучше училась.

— Н-н-нет, это бг-бг-будет скучно.

Ему понравился наш стишок. Он унес от меня альбом, точно какую-то ценность.

Вечером я встретил Денисова на улице. Он важно шел со своей барышней и курил папироску. Походка на этот раз у него была развалистой, точно у большого. Он был серьезен и сосредоточен. Мне захотелось над ним подшутить. Я крикнул:

— Ванька, Фотич идет!

Он торопливо смял папироску и бросил ее в снег. А Настя залилась раскатистым хохотом.

Когда мы шли домой, он внушающе мне заметил:

— Н-н-неважно... Бг-бг-бг при барышне... И В-в-ванька... А потом предложил мне: — В ту суб-бг-бг-боту айда, я тебя познакомлю.

Я не пошел в субботу, но через несколько дней, разбираемый любопытством, завернул в церковь. Из церкви вышла Настя, а с ней девочка, высокая, тонкая, смуглолицая, в белой пуховой шали. Денисов повел меня к ним, я упирался, чувствуя себя донельзя смущенным. А он успокаивающе говорил:

— Айда! Чего ты бг-бг-боишься?

И, подходя к ним, он, как большой, расшаркался и проговорил:

— Ж-ж-желает с в-вами п-п-познакомиться... М-м-мой товарищ.

И назвал мое имя, отечество и фамилию. Меня это еще более смутило. Я неловко тряхнул руку своей новой знакомой и пошел с ней рядом, не зная, о чем я буду с ними разговаривать.