После обеда в школе неожиданно появился Петр Фотиевич. Мы окружили его, как цыплята, и спрашивали:

— Петр Фотич, что с вами было?

Он весело ответил:

— Да ничего, ребята, так, недоразумение маленькое было.

С появлением Петра Фотиевича ребята загудели, как пчелы. Мы испытывали праздничное настроение, точно учитель пришел к нам после длительной отлучки. А в последний, пятый урок он пришел с толстой книгой и снова начал читать Некрасова:

Я ушел домой грустный, думая, что и наша жизнь — сплошной стон.

В памяти всплывали Борисов, Баранов. Они светились в моем сознании далекими огнями. Я не слыхал, чтобы они стонали. Сквозь их грусть проглядывала крепкая вера во что-то большое, смелое и бодрое, в какое-то будущее.

Вскоре приехали брат Александр и Маруся. Брат похудел, был молчалив и мрачен. Сначала он будто внимательно отнесся ко мне, просмотрел мой дневник и похвалил.

— Ты хорошо учишься.

У меня блеснула надежда, что я кончу школу. Но через неделю он позвал меня и спросил:

— Стипендию тебе дали?

— Нет, — сказал я.

— На что ты надеешься, о чем ты думаешь?

Я молчал. Надеяться было не на что. Жить было трудно. Александр отвернулся от меня, закинул руки назад и долго молча смотрел в окно. Потом холодно сказал, не смотря на меня:

— Я тебе не содержатель... Будет дурака валять. Ученым все равно не будешь... Не с нашим рылом в калашный ряд лезть. Давай-ка отправляйся работать.

  Мне еще раз хотелось сходить в школу и попрощаться с учителями. В тот день я стоял с Петром Фотиевичем на парадном крыльце школы. Он вышел меня проводить. Меня это тронуло. Я чуть сдерживался, чтобы не разрыдаться. Положив руку мне на плечо, учитель успокаивающе говорил мне:

— Ну что ж? Иди работать... Читай больше... В книгах ты найдешь все, что необходимо для жизни... Жаль... Ты хоть и шалун был, но учился... Ну, всего доброго. Иди. Наберись силы воли.

Петр Фотиевич взял мою руку и крепко ее пожал. Я был растроган. Точно Петр Фотиевич прикоснулся к моему сердцу, обласкал меня Я заметил, что у Петра Фотиевича глаза были влажные, голос слегка дрожал, пухлая щека играла. Мне хотелось сказать учителю что- то хорошее, теплое, отблагодарить его, но язык мой был точно скован. Я только сумел сказать ему:

— Прощайте, Петр Фотиевич.

И отошел.

Отойдя несколько шагов, я оглянулся. У дверей парадного крыльца все еще стоял учитель, провожая меня взглядом. Я снял шапку, поклонился учителю еще раз. Петр Фотиевич махнул мне рукой и направился к двери. Хлопнула дверь школы, и учитель скрылся. Я больше не мог выдержать — зарыдал. Мне казалось, что двери эти для меня затворились навсегда. Шумная школа с товарищами, с Еремеевым, Денисовым — осталась позади. Может быть, и они тоже скоро разойдутся, и мы все растеряем друг друга.

Дома меня встретил Александр. После выхода из тюрьмы он почему-то не смотрел прямо, а исподлобья или отворачивался, словно прятал свои глаза. Он сухо спросил меня:

— Ну что, получил документ?

— Получил.

— Ну вот, так-то будет лучше. Ты к Павлу жить пойдешь. Дом-то мы продавать будем. Хозяин дому нужен, — валится, а дожидаться, пока ты подрастешь, дом за это время сгниет. Тогда ничего не возьмешь за него.

— Знаешь, Марусенька, мне предложили идти работать в железнодорожное депо.

— А Кем?

— Слесарем.

— Фи!.. — Маруся брезгливо поджала губы. — А кто предложил? Начальник депо?

— Нет, слесарь Топорков, он говорит, что пробу сделают за меня... Поступлю, поработаю, поеду помощником машиниста, потом машинистом. Проба не дорого будет стоить — четверть водки.

Мне было противно слушать этот разговор. Теперь я Ненавидел и Александра, и Марусю, и всю их жизнь. Мне Хотелось уличить Александра в его подлости и уязвить спесь Маруси. Я стал дерзкий, держал себя вызывающе. И за мою дерзость Александр хотел меня однажды избить. Я отбежал от него, схватил столовый нож и, встав в воинственную позу, крикнул:

— Только подойди!

Александр медленно ко мне подвигался. Его мелкие желтые зубы оскалились. Глаза округлились и позеленели. Лицо было похоже на морду обозленной тигрицы. Он тихо проговорил, почти прошипел:

— Ах ты, щенок!

— Не называй меня так, — с плачем воскликнул я. — Моя мама щенков не родила ни разу.

Я точно ударил его по рукам. Он побледнел, руки его опустились, кулаки разжались.

— Ну, ладно, подлый человечишка... Припомню я тебе.

Он вышел сгорбленный, чужой.

На меня укоризненно смотрела Ксения Ивановна. Она подошла ко мне и, взяв за голову, проговорила:

— Нельзя так, Олешенька, нельзя. Он старше тебя.

— А что они?

Я не мог дальше подобрать нужных, убедительных слов в свое оправдание. Чувствовал, что действительно хватил через край, но признаться в этом меня удерживала какая-то взбунтовавшаяся сила. Я хотел сказать что-нибудь обидное и Марусе. Она стояла возле зеркала и причесывала свои волосы, держа во рту шпильки. Вынув их изо рта, она ядовито молвила:

— Вы, мама, всегда нянчитесь с этим гаденышем.

— Ты сама... — крикнул я. И, вырвавшись из рук Ксении Ивановны, убежал.

Вслед мне донеслась тяжелая брань Александра:

— Придешь... Я спущу с тебя шкуру-то.

Но я больше к Александру не вернулся, убежал к Денисовым и рассказал Ванюшке.

— Т-так ты чего т-теперь?.. — Как д-д-думаешь бг-быть?

— Уйду. К Павлу пойду. Вот только бы пальто да шапку выручить да книжки с готовальней.

— К-какие книжки?

— Учебники.

— Они у-у нас.

— Как? — обрадовался я.

— Их п-папа купил для Васьки. Александр П-петро- вич их п-продал... И г-готовальню твою продал.

В глазах у меня зарябило. Я упал на диван и заплакал.

Ванюшка растерялся.

— Не-не реви... Я пойду с-сейчас и выручу тебе п-пальто и шапку.

В этот день я уходил из Цветковского дома. Мне было жаль готовальни и книжек, особенно готовальни. Все это я приобрел на свои деньги. С горечью вспомнилось, как накануне у Александра вдруг появились деньги, и он, крадучись, как вор, пил водку в чулане, в темном углу. А потом вышел оттуда с влажными глазами, достал из ящика ржаной хлеб и стал жевать его, глуповато улыбаясь.

У проулка я еще раз оглянулся на Цветковский дом. Делать мне там больше было нечего. Все мои вещи на мне: шапка, пальто и растоптанные валенки. Осталась еще перовая подушка, но и ту присвоила себе Маруся.

Я шел к Павлу. На улице бушевала мартовская вьюга, закидывала мои глаза липкими хлопьями снега. По дороге ехал ломовой на двух лошадях, задняя шла порожняком.

— Дядя, посади! — крикнул я возчику.

— Садись, где стоишь, кто тебе не велит? — улыбаясь, ответил он.

Я понял, что это просто безобидная шутка, и весело сказал:

— На дровни надо.

Мой безобидный, откровенный тон, должно быть, подкупил его, и он с улыбкой сказал:

— Ну, садись.

Я вскочил на дровни, забыв все горе и обиды.

Павел меня встретил шутливой фразой:

— Вот кому не потеряться-то!

Веселый тон брата меня обрадовал, но когда я рассказал ему свою историю, лицо его стало вдруг задумчивым и грустным. Помолчав, он пожал плечами и сказал:

— Не знаю... Мне не из каких видов тебя учить, Але- ха. По-моему, ты уже теперь не маленький, работать надо идти. — И, как бы оправдываясь, добавил: — Жалко школу бросать, но что будешь делать? Если бы я имел возможность, да разве я... Послал тебя на работу?.. Да, на ты, учись, коли охота. Авось потом бы помянул меня добрым словом... Да видишь... Локоть-то у нас близок, да не укусишь его... Не нам, верно, быть учеными...