В словах брата слышно было искреннее признание, и мне как-то стало легче. Меня только волновало то, что мне снова предстоит идти работать в ковальне, стоять там у печи, смотреть в ее пылающий белым пламенем рот, чувствовать ее удушливое дыхание и бросать в желоб и вен- сан раскаленное железо. И так без конца. Мне хотелось в механический цех, быть слесарем или токарем. Я сказал Павлу, он одобряюще проговорил:

— Это неплохо ты придумал. Только... попасть туда трудно... Все-таки попробуем. Ты валян-ка завтра к мастеру, к Заякину. Он мужик будто ничего себе, хороший. Жить у нас будешь, как-нибудь протащим. Слесарем быть хорошо. С ремеслом человек крепче на земле стоит. Скажи ему: «Сирота, мол, я... Нельзя ли куда к работе пристроить...» Лихая бед;, попасть, а там, брат, дело пойдет. Ну, я тоже слово замолвлю. Мужик он хороший.

Слова брата меня подбодрили. Екатерина постлала мне в этот вечер постель, взбила подушку и ласково проговорила:

— Ложись давай, утро вечера мудренее.

Павел принялся за работу. И пел в этот вечер как-то особенно хорошо свою любимую песню

Я лежал с богатой мечтой о будущем, представляя себе, что вот я стою у верстака, пилю, рублю металл, нарезываю винты. Кругом гремят станки, от них красивыми змейками вьются стружки. Они, горячие, дымящиеся, рвутся и покорно ложатся в железный ящик. В сети приводных ремней слышны посвисты, шелковый шелест и похлопывание сшивков. Все вокруг меня поет о новой необыкновенной жизни.

Мечта эта во мне горела несколько дней. Вскоре она погасла и на душе снова стало темно: трижды я ходил на завод, просил работу, но мастер мне коротко отвечал:

— Не надо... не принимаем.

Павел успокоил меня.

— Подожди, я ужо завтра к нему схожу.

На другой день он весело сказал мне:

— Выходи завтра на работу, только «рассылкой»... Ну, побегаешь рассыльным с год, а там переведут работать в мастерскую.

 И вот я — «рассылка» при конторке мастера Заякнна. Внимательно присматриваюсь к своему новому повелителю. Рано утром он приходит в цех, распределяет работу, пишет маленькие ярлычки, а потом надевает короткий, не по . росту, енотовый тулупчик и уходит домой завтракать. Перед уходом строго говорит мне:

— Как механик появится в цехе, так ты сейчас же беги ко мне на квартиру... Понятно?

Я хожу по цеху, смотрю, не появится ли где механик Лемкуль. Затем выбегаю на улицу. Завод гудит в черной копоти. Сквозь мутную дымку проглядывает светлое предвесеннее утреннее небо, и тусклые звезды одна за другой гаснут, как свечи. Глухо бухает молот сварочного цеха, рядом с ним шелестит железом листопрокатный цех, а в углу гудит кауперами домна. Все это мне уже знакомо. Но я люблю слушать, как по утрам нетерпеливо возится завод, ожидая рождения дня. Торопливо снуют черные фигуры людей. Пыхтят маленькие паровозы, таская вагонетки.

Механический в это время гудит несмело. Он будто еще не встал окончательно на работу. Глухо, один за другим, начинают урчать шестернями станки, а из слесарки раздаются одинокие, редкие удары молотков.

Я уже привык издали различать среди людей Лемкуля. Он всегда идет размашистой походкой. Его каракулевая шапка торчит на голове высоким колпаком.

Заметив его, я бегу за мастером Заякиным. Стучу в окно. Заякнн, высовывая голову в двери парадного крыльца, сердито спрашивает:

 — Кто тут?

— Лемкуль пришел, — кричу я.

Заякин торопливо выскакивает на улицу, на ходу надевает свой тулупчик и, обгоняя меня, бежит к заводу. Его долговязая фигура странно качается в сумраке предвесеннего утра. Тонкие ноги, обутые в бурки, торопливо, но твердо переступают по измятому, как крупа, снегу. Я бегу за ним следом.

Я быстро освоился с цехом и с людьми. У меня появились новые товарищи, тоже рассыльные. Гришка Сухов — гордый мальчик с наглыми глазами. Он сидел у дверей кабинета Лемкуля, прислушивался, и, когда в кабинете звякал звонок, Гришка торопливо отворял дверь и ожидал приказаний. Рассыльным он себя не считал, а уверенно, с достоинством заявлял, щеголевато покуривая махорку — козью ножку:

— Я не рассылка, я камелдинер, а вы рассылки.

Но меня не соблазняла работа «камелдинера». Я знал, что Лемкуль — человек с большими странностями. Приказывает тихо и коротко, часто хандрит из-за пустяков. Однажды Лемкуль позвонил, когда Гришки не было на месте. Вместо него вошел я.

Лемкуль сидел за столом и что-то писал. Не поднимая головы, он что-то невнятно пробормотал. Мне послышалось, что он попросил свечку. Я достал в конторке мастера сальную свечу и принес ему. Он удивленно посмотрел на меня, спросил:

— Что это?

— Вы просили свечку.

— Спичку. Дурак!

Спичек у меня не было. Спички были заперты у Гришки в маленьком шкафчике. Я побежал в цех просить спичек. Ходил долго и, наконец, выпросил коробку у Кирсаныча, неряшливого грязного слесаря.

Придя к Лемкулю, я положил на стол коробку спичек, вымазанную мазутом.

Лемкуль испуганно вскочил со стула. Волосы его взъерошились, точно он увидел страшное животное. Брезгливо, топорща пальцы, он столкнул коробку со стола и нервно приказал:

— Подними!

Я поднял.

— Зажги!

Я чиркнул спичкой. Она, шипя, потухла и сломалась. Я сразу вспотел. Наконец мне удалось зажечь спичку и Лемкуль раскурил. Грузно опускаясь на стул, он проговорил:

— Иди и больше не показывайся мне на глаза.

Я рассказал Гришке эту историю. Он с достоинством мне ответил:

— Не умеешь ты. Он строгий. Никто не умеет так быть камелдинером, как я.

Я усомнился в сложности этой службы. Моя работа мне нравилась больше: все время в цехе среди рабочих. Я уже знаю всех по фамилии и наизусть изучил, у кого который номер бирки.

Моя заводская жизнь казалась мне разнообразней, чем у Гришки. Каждую свободную минутку мы собирались в коридоре у Гришки-«камелдинера». К нам приходил Васька Котовщиков, по прозвищу Окаянный, — веселый, бойкий подросток. Он носил широкие плисовые шаровары и высокие сапоги. Сапоги он всегда поддергивал за голенища вверх, отчего шаровары его смешно болтались сзади большими кошелями. Работал он рассыльным в лаборатории, где рвут и гнут железные, медные и стальные трубы.

Часто мы играли на столике у Гришки в карты в подкидного дурака или в ерошки, но любимым нашим занятием было удить крыс.

Мы привязывали к бечевке рыболовный крючок, насаживали на него приманку — крошку хлеба или мяса — и спускали в пол через щель. Долго ждать не приходилось. Шнурок под полом кто-то дергал. Васька с восторгом выкрикивал:

— Ребята, клюет, клюет, тащи!

Однажды, увлеченные ловлей крыс, мы не слыхали звонков Лемкуля. В ту пору у нас очень азартно хватались крысы за приманку. Мы не заметили, как механик Лемкуль вышел из двери и встал позади нас.

— Здравствуйте пожалуйста! Чем вы тут занимаетесь?

Мы с Васькой бросились бежать. Гришка остался.

А когда мы через час пришли к нему, он сидел у своего шкафчика и плакал.

— Попало? — спросил я.

Гришка молчал, фыркал, утирая рукавом обильные слезы. Потом укоризненно проговорил:

 — Из-за вас это... Выгнал он меня.

На другой день отец Гришки, слесарь по прозвищу Пятигранный Мастер, долго упрашивал механика:

— Я вздул его, Эдуард Фердинандыч... Будьте милостивы... Пожалейте меня, сам седьмой я.

Гришка в это время бледный сидел в коридоре и ожидал отца. Тот вышел с мрачным лицом. Густая борода его сбилась набок, словно ее измял механик.

Отец подошел к Гришке и, взявши его за волосы, с силой дернул.

— Вот тебе, варнак! Насилу упросил за тебя, за срамину.

Гришка молча принял побои, стиснул зубы и не плакал.

Скоро все забылось. Мы снова все вместе. И вот однажды в праздничный день мы пришли вместе с Котовщиковым к Гришке в коридор удить крыс. В конторе вначале никого не было, а затем пришел Лемкуль. Васька предложил нам, плутовато улыбаясь: