— Ребята, пойдемте к Лемкулю прибавки просить.

Мы долго не решались, но Васька уговаривал:

— Чего вы боитесь? Он ничего, сегодня добрый. Ну?.. Пошли?

Мы в нерешительности стояли у дверей. Идти мы согласились, но спорили меж собой, кто первый войдет и кто скажет. Наконец решили войти вместе, а сказать насчет прибавки должен тот, кому выпадет жребий. Метнули медным трешником. Мне выпал орел. Значит, я должен говорить. Васька смело отворил дверь и вошел. Мы последовали за ним. Лемкуль внимательно рассматривал какой-то чертеж. Мы трое подошли к его столу и встали. Лемкуль взглянул на нас, спросил:

— Вам что?

— К вашей милости, — проговорил я, — нельзя ли нам прибавить жалованье?

— Вас, тунеядцев, выгнать всех нужно! — крикнул Лемкуль.

Мы бросились бежать. Но в дверях Васька запнулся и упал. Я свалился на него, а Гришка, думая перескочить через всех нас, зацепился рубахой за ключ в двери, как-то неловко повернулся и вылетел в коридор. Я только видел, как у него мелькнули в воздухе ноги, одна нога в резиновой калоше, а другая в шерстяном носке. Подгоняя друг друга, мы уползли в коридор, провожаемые раскатистый смехом Лемкуля. Захлопнули за собой дверь. Гришка испуганно сообщил нам:

— Ребята, калоша в кабинете осталась.

Мы приоткрыли дверь заглянули через узкую щель в кабинет. Калоша спокойно лежала вверх подошвой на расстоянии метра от нас.

— Сейчас, ребята, добудем, — сказал Котовщиков, плутовато подмигнул нам и деловито зашагал к цеху.

Меня душил смех. Зажимая рот и фыркая, я убежал в конторку мастера. Через несколько минут вошел Котовщиков и хвастливо сообщил:

— Достал я калошу-то Гришкину. Проволокой ее выудил... Ничего, айда домой, а то еще попадет. А «камелдинер» опять ревет.

На другой день Сухов со страхом сообщил нам, что Лемкуль переписал наши фамилии в памятную книжку.

— Выгонят... Вот помяните мое слово, что выгонят, а все это из-за тебя, Васька, ты придумал.

Дня три мы ждали, что нас выгонят. Но нас не выгнали.

Вскоре после этой истории мне мастер сказал:

— Завтра выходи на работу в цех.

— А куда? — спросил я.

— Ну, это уж не твое дело, куда поставлю.

 Я проснулся от легкого прикосновения руки и тихо­го ласкового возгласа Павла:

— Слесарь, вставай, батюшка, на  работу пора! Этот голос неожиданно напомнил  мне   отца.   Будто он снова возле меня, ласковый, добрый, будит меня. Но уже называет не Елыманом, как в детстве, а сле­сарем и зовет работать.

В окно робко заглянул предутренний свет. Во дво­ре пропел петух, ему отозвался где-то далеко другой, под окном проснулись воробушки.

Я оделся и вышел вместе с Павлом. Ласково смо­трело утреннее солнце через далекий шихан. На улице важно разгуливали петухи. В разных концах заводско­го селения играли рожки пастухов. На Лысой горе звонил колокол - «побудку».

Я шел на работу, как взрослый, и среди взрослых. Но ясно видел, что я еще малыш и рост мой много ниже плеча брата.

В проходной я деловито бросил свою железную бир­ку в кружку. Мне думалось, что сейчас я встану к вер­стаку, буду рубить, пилить железо, нарезывать винты. Но меня окрикнул мастер цеха Заякин:

— Эй, мальчишка, поди-ка сюда!

Не глядя на меня, он направился по цеху, прогово­рив на ходу:

— Иди за мной!

Он провел меня не к верстакам, где работали сле­саря, а пошел в машинное отделение, где огромная па­ровая машина крутила маховик с большим шкивом, по которому бегал широкий приводной ремень.

Я обрадовался: не хочет ли он меня поставить к машине смазывать, ходить за ней. Но мастер шагал дальше и ввел меня в кочегарку. Там он подозвал смуглого, как цыган, старшего кочегара Верескова и, показав на меня, сказал:

— Вот возьми его.

И, не взглянув на меня, вышел. Вересков, внима­тельно рассматривая меня с ног до головы, сказал:

— Посиди тут, я сейчас.

Я присел в угол на лавочку.

Тускло смотрели маленькие запыленные окна коче­гарки. От котлов шел запах испарины и торфа. Три батареи паровых котлов, заключенные в кирпичные пе­чи, смотрели тупыми выпуклыми дисками в кочегарку. В водомерных стеклах играла вода, неподвижно стоя­ли стрелки на манометрах. Пар в котлах глухо гудел. Иной раз он шипел протестующе где-то в сумраке, под сводчатым черным потолком здания, а когда шум за­молкал, слышен был неясный всплеск вскипающей воды.

Закопченные люди, обутые в конопляные лапти, бросали в топки торф, похожий на куски ржаного хле­ба. Раскрывались красные пасти топок, схватывали пищу, закрывались и, пережевав на раскаленных зу­бах, снова раскрывались, ненасытные, жадные.

Ко мне подошел Вересков.

— Ну-ка, пойдем, — сказал он и направился в угол, где  стояла   батарея  недействующих  котлов.

Мы поднялись по скрипучей железной лестнице на­верх, под самый потолок. Наверху кочегарки воздух был сухой, жаркий. Все было покрыто толстым слоем бурой пыли. Один из котлов был открыт. Из его горла курился жидкий пар. Вересков подвел меня к отверстию.

— Вот тебе свечка. Спички у тебя есть?

— Нету.

— Как   же  это   ты   без   спичек?   Табачишко-то, по­ди, покуриваешь?

— Покуриваю.

— Ну, а спичек не взял... Вересков подал мне коробку спичек.

— Ты в котел полезешь... Понятно? Пролезешь туда к передней стенке и оттуда   выгребешь   грязь... Понят­но? А ты разденься, а то жарко там, да и тесно. Вот... Валяй. Я приду сейчас. Лезь давай.

Вересков ушел. Я снял блузу. На мне была чистень­кая, только что выстиранная нижняя рубашка. Мне было жаль ее пачкать. Я сбросил и ее. Потом заглянул в широкое отверстие котла. На меня пахнуло горячей струей пара, как из бани. Сбросив сапоги, я стал спу­скаться в котел. Он был горячий. Лицо сразу стало мокрое. Зажег сальную свечу. Полуметровой трубой уходил котел вперед в темный провал. Растянувшись червяком, я полез в глубь котла по липкой буроватой грязи, отстоявшейся на дне котла. Дышать было тяже­ло. Казалось, что этой трубе нет конца. Я подполз к отверстию, соединяющему верхний котел с нижним. Горячее дыхание пара обдало меня из нижнего кот­ла. Было темно. Сверху с заклепок, покрытых слоем накипи, падали горячие капли. Свечка моя таяла в руках и стала скользкой. От упавшей на нее капли она затрещала и чуть не потухла. С меня струился обиль­ный едкий пот. Звуки цеха и машинного отделения стихли, будто меня спустили в недра земли.

— Ну,  как,  залез? — послышался   позади   меня   го­лос Верескова.

— Залез, жарко больно, — говорю я.

— Ничего, пар кости не ломит.

Я молча, медленно подвигаюсь к передней стенке котла. Она сплошь закидана бурой грязью, но руки мои не достают до нее: поперек котла приклепана же­лезная планка. Я в нерешительности останавливаюсь. Глухо позади меня звучит нетерпеливый голос Верескова:

— Ну, чего ты там, долез ли?

— Долез, только достать не могу.

— Почему?

— Да железина приклепана здесь.

— А ты залезь под нее, бестолковый.

— Тесно.

— Знаем, что тесно. Кабы   не тесно   было, так   мы бы сами выгребли.

— Жарко.

— А ты возись дольше там.

Я с трудом пролезаю под перекладину. Мои плечи, руки, спина, грудь сплошь покрыты липкой горючей грязью. Мне нестерпимо душно, я торопливо выгребаю грязь. Здесь еще больше жгучих капель, падающих на меня сверху. Глаза мои слепит едкий пот.

— Ну, как дела-то? — снова кричит Вересков.

— Залез, выгребаю.

— А чего это ты будто ревешь?

— Душно...

Мне кажется, что тело мое непомерно разбухло и не вмещается в тесном конце котла. Я пробую вылезть, но не могу повернуться: ноги мои подогнуты, голова упирается в верх котла. Плечи, спину нестерпимо жжет, я задыхаюсь. В глазах темнеет, в висках стучит. Свечка выскальзывает из рук и, зашипев, падает в непроглядную тьму...