Словно сквозь сон слышу я непонятную возню, придушенные голоса. Пробую открыть глаза, но глаза мои тЪчно закрывает черная дымка.

Очнулся я уже в кочегарке на скамейке, а возле меня ходили люди. Вересков прикладывал к моей голове мокрую тряпку. Увидев, что я открыл глаза, он улыбнулся и спросил:

— Ну что? Ничего?

Говорить мне не хотелось. Страшно хотелось пить. Подошел Лемкуль.

— Ну, как ты себя чувствуешь? Не нужно было лазить... Кто тебе велел лезть в такую жару?.. Сам виноват.

Сдвинув светло-серую фетровую шляпу на затылок, он зашагал в сторону машинного отделения. В дверях его встретил молодой слесарь Афанасий Баженов. Я слышу его возбужденный голос:

— Рабочие волнуются. Они требуют мальчишке немедленную помощь и чтобы вы не посылали подростков на такую работу.

— А кого мы будем посылать? Здравствуйте пожалуйста!

Они ушли. Возле меня хлопотал Вересков. Я сел на скамейку. Тело мое жгло, будто к нему прикладывали раскаленное железо. На груди у меня была большая кровавая ссадина.

В кочегарку вошел Женька Люханов — плотный черноглазый мальчик-слесарь.

— Ну, что?.. Ничего?.. — спросил он, грустно глядя на меня.

— Ничего.

— Я тебя достал оттуда... Насилу вытащил... Сам-то чуть не задохся... Ты там скрючился, и никак... Я уж тебя за ноги тащил оттуда... Как паренку из корчаги, достал. Болит грудь-то?

— Болит.

— Это тебе крестовиной раскроило. Уй, и жарко там!

Вересков шутливо сказал:

— Как быть без ссадин. Никто еще не вырос из нашего брата без синяка и без ссадины. Это уж так положено на роду всем нам. Без головы еще наживешься.

Я не заметил, как очутился в плотном кольце рабочих.

— Издевательство, — кричал кто-то позади. — Надо раз навсегда запретить мальчишек посылать на такую работу.

— Заякина, воблу, самого бы послать. Узнал бы кузькину мать.

— А кого пошлешь?.. Тебя, что ли? Мальчишке там и то тесно.

— Тебя!

— Ну, разойдитесь, что вы тут разгалделися? — послышался голос мастера. — Расходитесь по своим местам.

Рабочие уходили, возбужденно размахивая руками. Пошатываясь, я вышел в цех и присел возле Женьки Люханова. Фельдшер так и не пришел. В больницу меня тоже не отправили: не могли найти свободной лошади.

Прогудел гудок на обед. Я, разбитый, дошел до дому и свалился на свою постель на сеновале.

 Я крепко подружился с Женькой Люхановым.

У нас рядом были тиски и один общий инструментальный ящик. В этом ящике лежали два молотка, пара зубил и один тупой полукруглый напильник.

Разумеется, мы хотели иметь столько же инструмента, хорошего, острого, сколько у взрослых слесарей, но мастер нам не разрешал его получить в инструментальной.

— Ни к чему вам, — говорил он небрежно.

Но и этот скудный запас инструмента у нас праздно лежал в ящике. Чаще всего нас посылали подметать в цехе возле верстаков или железным скребком очищать машинные части от грязи. Работали иногда и молотками.

Раз послали нас чистить в тех же котлах, где я чуть не превратился в кусок тушеного мяса. Мы весело долбили молотками, отбивая накипь со стенок котла. Хотя котлы были теперь холодные, но в них было все-таки душно. Зато мы были скрыты от зорких глаз начальства. Я работал в нижнем котле, Женька — в верхнем, а сообщались мы с ним через подтрубки, соединяющие котлы. В соседних котлах тоже работали ребята. Мы перекликались с Женькой. Нам нравилось, как эхом отдаются в котлах наши голоса.

— Олеха!

— О-о!

— Где ты?

— Здесь!

— Иди сюда.

. — Зачем?

— Мне веселее.

И снова начинали азартно бить молотками по стенкам котла.

Иной раз сверху, просунув черную цыганскую голову, Вересков заглядывал к нам в котел и кричал:

— Эй, вы, что вы как немилосердно лупите молотка* ми-то? Этим не возьмешь.

— А как надо?

— Потихоньку.

— А ты залезь да покажи.

Но Вересков не залезал и не показывал. Он уходил, мы начинали бить потихоньку, но, позабыв инструкции Верескова, снова не менее свирепо начинали бить по железу. Котлы стонали под нашими ударами. Сквозь грохот молотков я слышу, как поет Женька:

Я подпеваю в такт ударам молотка:

Работая с песнями и прибаутками, мы иногда не слыхали гудка на обеденный перерыв. Пели, долбили, перекликались. А когда вылезали из котлов, в цехе было уже пусто и тихо. Только кое-где у верстаков рабочие, не ходившие домой обедать, пили чай или ели хлеб, запивая молоком из бутылки.

 В обеденный перерыв мы с Женькой Люхановым ходили купаться к шлюзам плотины. Спустившись в яму возле шлюза, мы раздевались, залезали под шлюз и, нырнув под бревно, выплывали на поверхность реки. Нас забавляло купание в этом месте. Когда были закрыты все затворы плотины, струя воды лениво падала со шлюза вниз.

Мы подплывали под нее и полоскались. Но нам больше нравилось, когда у плотины была открыта часть затворов. Вода в это время шла мощным потоком по шлюзу и с шумом падала с трехметровой высоты, вспенивая реку. Вверх летела водяная пыль, играя на солнце цветами радуги. Мы залезали на шлюз, осторожно подходили к водопаду и ныряли в пенистый водоворот. Нас подхватывало, метало, перевертывало и далеко выбрасывало от шлюзов. Мы с хохотом отплывали в заводь.

Кто-то сказал нам, что около шлюзов, куда падает вода, очень глубоко. Мне захотелось измерить глубину этого места. И вот раз теплым июльским днем мы пошли на реку. Плотина была закрыта. Вода тонкой струей стекала со шлюза. Я подплыл к шлюзу и, подняв вверх руки, стал опускаться на дно. Женька остался смотреть, стоя на шлюзе. Дна я достать не мог и вздумал вынырнуть под шлюз, чтобы внезапно показаться в другом месте. Но только я сделал несколько движений, как ударился головой об острый камень. Хотел вынырнуть вверх, но и там голова моя уперлась во что-то твердое, как в потолок. Я ощупал над головой руками, там тоже были какие-то острые камни. Я спешно стал перебираться по камням назад. Открыл глаза. Темно. Кое-как, сдерживая дыхание, я заработал руками обратно. Опять открыл глаза и увидел вверху мутный желтоватый свет. Казалось, что под водой я уже барахтаюсь несколько минут. Было душно, я торопливо пошел вверх, но вдруг завяз в какой-то щели. В спину и в грудь вонзились острые камни. Сделав последнее отчаянное усилие, я повернулся и выплыл.

Женька испуганно кричал:

— Олешка!

Я не мог сразу выговорить слова, наконец, выкрикнул:

— Здесь я...

Сердце мое учащенно колотилось, слышны были его натужные удары.

— Где ты был? — кричал Женька. — Я уже хотел бежать по народ... Думал, ты утонул.

— Ничего, брат, не утонул, — хвастливо сказал я, подплывая к шлюзу.

Я вылез на берег. Из груди моей тонкими струйками стекала кровь, смешиваясь с каплями воды. Женька заботливо стал смывать кровь, рассматривая глубокие царапины на спине, на груди. Глаза его сияли неподдельной радостью.

— Ох, и перепугался я... Тебя нет и нет... Ну, думаю, пропал Олеша, утонул... Тут ведь «козлы» спущены.

«Козлы» — это большие слитки чугуна и шлака из застуженной домны. Я видел раз, как такого «козла» весом в несколько тонн выворотили из разлома домны, собрали всех рабочих завода и потащили канатами на заводский двор. На «козле» тогда стоял бородатый десятник из механического цеха Семен Зыков. Размахивая руками, охрипшим от натуги голосом он кричал:

— Ну-ка, братцы, принимай враз, дружно!

Сотни людей, ухватившись за канаты, тянули «козла» на катках. «Козел» покачивался, медленно двигался, а Зыков кричал: