— А ну-ка, запой! Запой, братцы!

Группа молодых рабочих запела уральскую «Дубинушку»:

Каждый день мне приносит все новые и новые впечатления, и кажется, что я крепко врастаю в среду людей и сложных машин, становлюсь частью этого коллектива.

Теперь я часто вижу Семена Кузьмича Баранова, старого слесаря, шутника, ярого безбожника. Он все такой же, какого я знал раньше, — неряшливый, в стеганой жилетке, которую зиму и лето не спускает с плеч, в сапогах, слабо надетых на ноги. Голенища сапог спускаются ниже колен крупными складками, широкие ветхие штаны болтаются на тощих ногах. С утра до вечера, согнувшись у верстака, он работает, и острая усмешка не покидает его худощавого остроносого лица. Он рассыпает за работой искры прибауток. Старики его не любят, а молодежь все время вьется возле него, как цыплята возле наседки.

Раз он, прищурив один глаз, таинственно подозвал меня. Я подошел.

— Смотри, Абрашка Сивенцев на сороковку медяшки утащить хочет.

В углу, у верстака, присев на корточки к своему ящику, здоровый седобородый слесарь Сивенцев, опасливо оглядываясь, опускал за голенище обрезки красной меди.

— Видишь? Пировать надумал. Вот когда он всю накопленную медяшку пропьет, потом закрутит недели на две. Ты, смотри, не приучайся воровать. Эта парша на нашем брате рабочем сидит. Из-за нее и честные рабочие славу воров носят.

Действительно, Абрам Сивенцев вскоре запил. Он пришел утром, заколотил свой инструментальный ящик гвоздями и ушел. На работу он явился уже недели через две, опухший, в рваных опорках на ногах. Трясущимися руками он открыл ящик и ожидал мастера, стоя у тисков. Тот подошел, мрачно посмотрел на него, спросил:

— Ну, натешился?

Абрам, виновато улыбаясь, почтительно снял с головы фуражку и ответил:

— Виноват, Харисим Агафоныч. Уж не оставь, ради, бога, допусти до работы-то.

Мастер сказал ему что-то внушительно, потом дал работу.

Меня удивляло равнодушное отношение мастера к такому прогульщику. На моих глазах он прогнал за прогул двух дней косоглазого слесаря Горбунова по прозвищу «Дома соли нет, а ты пируешь». Целую неделю ходил Горбунов за мастером, упрашивал его, чтобы он снова принял на работу.

Я спросил Баранова, почему мастер относится к одному так, а к другому иначе. По лицу Баранова пробежала колючая усмешка. Он сказал:

— Все, как полагается, Лешка. Вот лето придет, Абрашка сходит к мастеру на покос, покосит, погребет, зарод смечет, и все в порядке. А Васька Горбунов упрямый. Страдовать к мастеришку не идет.

Абрам Сивенцев держал себя развязно. Работал он на проверке десятичных весов и знание своего дела держал в секрете. Если кто из нас, подростков, попадал к нему в подручные, он вымогал угощение для себя, обещая посвятить в тайну своей работы. Утром ученик должен был для него вскипятить чайник и заварить чай.

Раз я попал работать к нему, но не знал этих правил. Он пришел на работу и не нашел у себя чайника с кипятком. Он грозно подошел ко мне, сунул мне чайник. Я сходил в кипятилку, принес кипятку, поставил ему на верстак.

— А чай заварил? — спросил он.

— Нет.

— Хм, — усмехнулся он, — а что не заварил?

— Ты не дал чаю-то, а я где для тебя возьму?

— Как отвечаешь мастеру своему, а?.. Ступай, мне тебя не надо, я другого возьму себе ученика... С таким характером ты никогда работать не научишься.

Я ушел от него.

Старики нас с Женькой не любили за упрямство. Когда они посылали нас за водкой, мы отказывались, не шли. Зато усердно им угождал Петька Кириллов — маленький, плотный, круглый подросток, сын уставщика столярного цеха. Про него старики говорили нам:

— Ласковое-то дитя двух маток сосет.

Но нам не нравился Петька. К нам он относился свысока. Говорить старался басом и считал себя очень сильным. Но мы его выгнали из своего угла, а также Федьку Корюкина, хвастливого парня. По одну сторону от меня работал Женька, по другую — Никита Васильев, маленький узкоглазый парень. Мне он нравился своим тихим шутливым нравом. Лицо его всегда улыбалось, глазки его плотно щурились, как у кота, когда его гладят или чешут за ухом. И вещи он называл по-своему: «кожаная баклушечка», «железная шапочка». В обеденный перерыв он делал себе замысловатые трости.

Однажды он показал мне такую трость. Сделана она была из отшлифованных газовых трубок, в них ввинчена ручка в виде странного молотка. Он отвинтил молоток и вынул из трости небольшой кинжал и узкую коническую рюмку.

Я с недоумением рассматривал его замысловатое изделие. А он пояснял, что в трубке можно держать водку.

— И рюмка есть. Видишь?

— А кинжал для чего?

— Кинжалом закуску резать, а в случае чего — обороняться.

И, встав в воинственную позу, Никита обнажил свой небольшой кинжальчик.

Несколько раз я видел его, как он, щеголевато одетый в узких брючках, вытянутых на коленях, в вышитой рубахе, опоясанной широким ремнем с медной бляхой* в суконном, похожем на колесо, картузе, — маленький* узкоплечий, немного сутуленький, важно шагал по улице, размахивал своей тростью. Она ярко блестела на солнце-

Раз он пришел в цех печальный, избитый. Правый глаз его заплыл тяжелым багровым синяком, а на носу огромной коростой торчала ссадина. Женька заботливо посмотрел на Никиту, спросил:

— Где это тебе навтыкали?

— На Тальянке, на вечерках был вчера, — рассказывал Никита. — Гальянские ребята тросточку у меня увидали и отняли, а мне два блина дали.

 В этот же день он отыскал трубки и снова принялся мастерить себе трость. Меня удивляли его упрямство и настойчивость. Несколько раз мастер его заставал за тростью в рабочее время, отбирал ее, но через несколько времени он отыскивал трубки и, опасливо оглядываясь, делал новую трость. В его кропотливой работе я чувствовал скучное однообразие. Форма трости одна и та же: молоток, кинжал, рюмка и пустота в трубке для водки. Мне думалось: «Для чего он делает такую вещь?» Сам он был смирный, ни с кем не дрался и не пил водки.

 Очаровал меня искусством в своей работе старый слесарь Иван Иванович Петров, маленький тощенький человек. Лицо его дряблое, со скудной растительностью, с большим, пористым, как губка, носом, всегда налитым синеватой кровью. Пьян Петров или трезв, распознать его было трудно. Походка торопливая и сам он юркий, торопливый, всегда с улыбкой на лице. Мне казалось, что эта улыбка пришла однажды к нему и навсегда осталась играть в густой сети глубоких морщинок. Он был искусный мастер-замочник. Никто, кроме него, так быстро и красиво не делал дужку к ключу и никто так много не знал систем секретных замков, как он.

Утром он приходил в цех и ставил в инструментальный ящик шкалик водки. Там у него был медный стаканчик. Делая вид, что роется в ящике, он раскупоривал шкалик, наливал в стаканчик и пил маленькими глотками.

Приходил мастер или уставщик Хорьков, хромой молодой техник, и посылал его куда-нибудь исправлять замок. Он спешно одевался, забирал с собой связку ключей, отмычек и уходил.

Приходил он всегда веселенький и разговорчивый. Его мясистый нос становился еще более сизым и пористым. Он рассказывал, смеясь, о своей работе, и смех у него был неприятный, хныкающий.

— Хны... Ходил замок исправлять к надзирателю Морозову. По пути зашел к Андрюшке Саламатову в пивную, стаканчик выпил... А надзирательша позвала меня в горницу, налила стаканчик: «На-ка, говорит, Иван, выпей!» Опять выпил. Иду обратно. Навстречу — Абрам

 Киндеич — магазинер, двугривенный мне подает. А я у него позавчера несгораемый шкаф отворял, — ключ он потерял. Опять зашел, стаканчик выпил. Хны...

Глаза его учащенно мигали, по лицу блуждала блаженная улыбка. Он принимался за работу и сам про себя что-то говорил и улыбался: