— Хны, да...

Раз он принес на завод красивый перстень с печаткой. Весь перстень казался сплетенным из золотой проволоки. Петров взял его за сердцевидную печатку и тряхнул. Перстень рассыпался на шесть колец в цепочку. Самодовольно улыбаясь, он проговорил:

— Сложьте.

Но сложить эти кольца в перстень никто не смог. В руках же Петрова кольчики удивительно прилегали друг к другу. Перстень у него купил Петька Кириллов за полтинник. Я с завистью посмотрел, как Петька надел перстень на указательный палец и щеголевато отошел от нас. Петров, должно быть, угадал мою зависть. Он подошел ко мне и на ухо сказал: , — Тебе что, надо, что ли, такое кольцо?

— Надо.

— А ты приходи ко мне. Знаешь, где я живу? Сделаю, при тебе же сделаю. Золото есть? Неси, золотое сделаю, а золота нет, медное не хуже золотого сделаю. Зеленеть не будет на пальце и не потускнеет.

Жил он на бугре, у самого берега заводского пруда, в небольшом домике на три окошка.

Я пришел к нему на другой же день вечером. Дверь в избу была плохо приперта. Я ее дернул за скобку, чтобы отворить, и почувствовал, что дверь изнутри кто-то держит' и тянет. Я подумал, что Петров шутит со мной, уперся ногой в косяк и со всей силой дернул. Дверь распахнулась. Иван Иванович вылетел в сени, а из притвора выпали две какие-то пластинки, раскрылись, и оттуда покатилась серебряная монетка. Мы молча смотрели друг на друга. Петров испуганно мигал, а потом как-то неестественно захохотал:

— Хны... Как ты меня. Сила какая у тебя, а? Молодой.

Он спешно подхватил пластинки, монетку, зажал их в руке и, улыбаясь виновато, бессвязно лепетал:

— Ребята двугривенный изогнули. Я его выправлял в медяшках... Ты чего больно торопишься. Некогда мне сегодня. Приходи завтра.

Он встал в двери. Я понял, что пришел некстати, и ушел озадаченный и напуганный.

На другой день я все-таки пришел к нему. В небольшой кухоньке у него стоял маленький верстачок с разбитыми тисками, заваленный множеством мелких напильников и заставленный склянками с какой-то жидкостью. Сидя на табуретке, Петров старательно пилил медный пятак. Я удивленно спросил его, для чего он спиливает орла с монеты. Петров улыбнулся.

— Какой ты бестолковый! Метунчик делаю. Ты в деньги играешь, в орлянку?

— Нет.

— Ну, значит, тебе и непонятно. Вот смотри.

Он показал мне половинку пятака со спиленной решкой.

— Вот я их спаяю и как метну — обязательно падет орел. Не понимаешь, почему так бывает? Ну, ладно, посиди — увидишь.

Петров спилил медный пятак до половины, ударил молотком по орлу, он вогнулся внутрь. Потом Петров спилил возвышение, выправил так, что орел стал выпуклым, затем нагрел обе половинки монеты на спиртовке, облудил их оловом и спаял.

— Вот готово... Смотри.

Он положил монету на большой палец и метнул. Пятак со звоном ударился о пол, привскочил и упал вверх орлом.

— Видал? — торжественно сказал он. — Орел-то пупком пружинит. Это лучше двухорлового... Я делал и двухорловые, да их как увидят игроки, забросят, а того, кто мечет им, изобьют, а к этому не придерешься. Пятак обыкновенный, а орлистый.

— Ты себе, что ли, делаешь? — спросил я.

— Хны, нет. Я не играю в деньги, не люблю... Заказывают мне, я много их переделал... Ты что, за кольцом пришел? Сейчас и кольцо сделаю.

В руках Петрова удивительно все спорилось. Не верилось, что трясущиеся от пьянства руки способны были так скоро и уверенно работать. Он зажал в тиски кусок красной меди, положил к тискам бумажку и принялся пилить напильником. Золотыми крупинками падала медь из-под напильника на бумажку. Потом он напилил еще какого-то металла и все положил в углубление большого угля. Накрыл этот уголь другим углем, зажег керосиновую лампочку и, взяв в рот фефку — коническую трубочку, загнутую на конце, — начал в нее дуть, направляя от лампы струю огня в середину углей.

Я внимательно следил за его работой. Как в печке, раскалились стенки углей, крупинки металла вдруг заискрились и слились в круглую живую дробинку.

— Готово.

— А это что? — спросил я.

— Это?.. Тумпак... Золото... Хны, только не настоящее, — вытряхивая слиток на верстачок, проговорил он.

От Петрова пахло водкой. На кончике мясистого носа висела мутная капелька пота. Он зажал в тиски наковальню и принялся ковать слиток. Металл покорно вытягивался под ударами молотка, гнулся, загибался в кольчики, спаивался.

Это было интересно и забавно.

А Петров, работая, рассказывал мне:

— Я ведь много на своем веку дел переделал. И рассылкой был. И конюхом был. Только с конями и посейчас не умею управляться. Барин тогда был злой. «Что, говорит, ты за человек, когда тележного скрипу боишься, хомута на лошадь чередом надеть не умеешь...» Отдал меня исправнику в услужение. А исправник меня своим лакеем учредил. Строгий был исправник, жирный. Вот, бывало, поедем с ним в уезд. Зима это... Сидим в кибитке. Хны... С колокольцами все время ездили. Я молчу, и он молчит. Скучно ехать. Он это вдруг крикнет: «Ванька, водки!» Я налью стаканчик, выпьет он и опять сидит молчит, только краснеет, как клоп. Потом опять: «Ванька, выпить!» Надоест, видно, молча сидеть. Скажет: «Ванька, давай петь». И затянем:

У Петрова был глухой потухший тенорок, тощенький, как он сам, рассохшийся от времени.

— Всю дорогу пели, бывало... Хны... И весело было. А то, бывало, прикажет мне: «Ванька, ну-ка без конца, без краю». Я и запою, хны... Исправник хохочет, а я пою. Потом нахохочется, уснет.

Петров любил, должно быть, вспомнить о своей жизни в лакеях у исправника. Глаза его как-то прояснялись, и, рассказывая, он смеялся неприятным хныкающим смехом. Но мне было не смешно, а грустно.

Уходя от него, я получил красивый перстень, похожий на золотой, отдав ему последний полтинник. Петров спустил его в карман штанов и, позвякивая серебром, радостно сказал:

— Хны... завтра утром опять есть на что выпить стаканчик. Видишь, как живем. Вот... Приучайся к работе и ты так же будешь.

Про Петрова в цехе говорили, что он колдун, знает секреты из меди делать золото и что он тихонько делает фальшивые деньги. Особенно об этом говорил Константин Черноногов — сосед Петрова — болезненный, желчный, завистливый человек. Он подошел раз ко мне и недовольным голосом спросил:

— Ты чего это к Ваньке-то Петрову повадился, к колдуну-то? Обучаешься его ремеслу? Корыстно только до время, попадешь. Чего смотришь на меня, вытаращил зенки-то? Не понимаешь? Он ведь деньги подделывает. Следят за ним, да он больно аккуратный. А уследят... Попадет ужо, колдун.

Мне кто-то сказал, что между Петровым и Черноноговым была непримиримая вражда. Из года в год они судились из-за аршинного клочка земли в огороде, каждый год переставляли изгородь. Черноногов убил однажды у себя в огороде петровского петуха, а Петров ошпарил кипятком черноноговскую собаку. В цехе все их звали «дружками». Они никогда не разговаривали друг с другом мирно, а всегда ссорились. И как только меж ними начиналась перебранка, их подзадоривали:

— Так его!

— А ну, Костя, подбавь перцу.

— Усь, усь!

Молодежь начинала посвистывать.

Однажды такой словесный поединок «дружков» закончился жестокой дракой. Трясущийся от злобы Петров подбежал к Черноногову, схватил его под мышки и начал щипать, взвизгивая:

— Так я колдун! Денежный мастер?.. Хны... Докажи!.. — его потухшие глаза вдруг заискрились.

Черноногов сначала растерялся и позеленел. Он беспомощно отбивался от Петрова, вскрикивая:

— Отвяжись... Отстань, тебе говорят, колдун!

И, наконец, не выдержав, схватил с верстака молоток и ударил Петрова по плечу. У того, как плеть, опустилась правая рука. В стороне кричали:

— У-у!!!