Свист и хохот слились с шумом трансмиссий. Прибежал мастер с двумя дюжими бородатыми сторожами. Они схватили Черноногова и Петрова, обозленных, растрепанных, и потащили вон из цеха. Следом за ними, как на пожар, бежали рабочие к выходу. Я тоже выбежал и у ворот замер в ужасе. Черноногов, зеленый от злобы, вцепившись обеими руками в спутанные седые волосы Петрова, волочил его по земле. Возле них бестолково топтался мастер и, размахивая руками, что-то кричал. Петров беспомощно барахтался, хватал Черноногова за ноги и исступленно визжал.

— Коська, Коська!.. Оставь, мерзавец!.. — наконец он завыл: — Костяньтин!.. Оста-авь!..

В его крике были страдание и злоба.

Выскочил сторож с большим ушатом холодной воды и вылил ее на драчунов. Вокруг широким кольцом стояли рабочие. Старший дозорный Порошин, плечистый светло- русый человек — бывший урядник, — выпятив живот и положив на него мягкие руки, хохотал. Хохот его был одобряющий, подобен гоготу гуся — го-го-го...

Мокрых, растерзанных драчунов растащили и по земле уволокли в проходную.

Я видел, как к Порошину вплотную подошел Баженов, высокий черноусый слесарь, и крикнул ему в лицо:

— Над чем ржешь? Вместо того чтобы унять, ты потешаешься. Рад?! Эх, ты-ы... Любо?..

Баженов прошел возле меня возбужденный, красный, говоря на ходу:

— Гад!.. А вы, черти, что стали?.. — крикнул он группе рабочих: — Над кем смеетесь? Над собой потешаетесь. Эх, вы...

 С середины лета начался раздел нашего дома. Нас часто стал навещать Александр. Братья подолгу беседовали. Вначале мирно, затем с раздражением и расставались, обругав друг друга. Когда Александр уходил, Павел прохаживался по комнате, шлепая босыми костлявыми ногами, и возбужденно говорил:

— Не бывать тому, чтобы наш дом родительский пошел в чужие руки.

Раз Александр пришел с Марусей. Она по-прежнему была одета «по моде». В огромной соломенной шляпе с маленькими бантиками и сизым пером от петушиного хвоста. На плечах манто с длинным капюшоном. Когда- то оно было цвета бордо, но сейчас вылиняло, порыжело. По-прежнему сухощавое ее лицо жирно осыпано пудрой. Только длинный хрящеватый нос еще стал длиннее и настойчиво заглядывал раздвоенным кончиком через тонкую губу в маленький рот. Она горделивой походкой прошла в комнату, не здороваясь ни с Павлом, ни с Екатериной (со мной она, разумеется, и не думала здороваться). Смахнув носовым платком сиденье стула, присела на него, расправив свое широкое манто, причем ее длинные костлявые пальцы брезгливо топырились. Она откинула с лица кремовую вуалетку, посмотрела покровительственным взглядом на мужа и проговорила.

— Ну-с, Шурик, без лишних слов к делу.

Павел исподлобья смотрел на гостей, стоя у косяка двери. Мы с Екатериной сидели в кухне. Меня душил смех. Екатерина сердито взглянула на меня:

— Чего это тебя берет? Над чем ржешь-то?

— Над петушиным пером.

— Хм! Так уж для моды полагается, хоть на грош, да с вилки, как иначе-то... — сдерживая смех, проговорила Екатерина, но не выдержала и тоже расхохоталась. Я залился уже громким хохотом.

К нам в комнату заглянул Павел и строго спросил:

— Над чем это вы?..

— Так просто, хохотун нашел, — ответила Екатерина.

— То-то, смотрите.

— Ну-ну, ладно, иди разговаривай с господами-то.

Павел ушел, а Екатерина, переполаскивая посуду, ворчала:

— Дома, поди, перекусить нечего, а она морду свою накрасила. Тьфу!

Из соседней комнаты донесся громкий разговор братьев.

— Сестре от дома ничего не полагается. Ей при жизни отец купил швейную машину и сказал, что она отрезанный ломоть, — говорил Александр.

— Ив самом деле, — подтвердила Маруся.

— А ты свой нос не суй, Маша. Тебя тут дело не касается, — предупредил Павел.

— То есть это как «не касается»? Притом, что я тебе за Маша?

— Ну, Марья Кирильевна, что ли, извиняюсь.

— Вахлак!..

— Она мне жена, —строго сказал Александр.

— Ну и пусть, только в доме в нашем родительском она чуж-чужанин. А я тебе в последний раз говорю, что продавать дом я не позволю. Бери его за себя, давай нашу долю, или я возьму.

— Нам не нужно.

— Ну, тогда я возьму.

— На вши возьмешь? — насмешливо спросил Александр.

Екатерина решительно вышла из кухни и, пройдя вперед в комнату, сказала дрогнувшим голосом:

— Мы не вшивей вас... Вот что... Ты у своей мадонны сначала...

— Что это, господи!.. — со стоном проговорила Маруся. — Шурик!..

Александр побагровел, топнул ногой и облил Екатерину отвратительной бранью. Я вошел в комнату и встал к печке. Мне тоже хотелось вмешаться в ссору. Маруся нервно оправляла под шляпой свою прическу, руки ее дрожали, и пальцы казались еще длинней и костлявей.

— Ты на меня не топай, топай на свою «прости господи!» — кричала Катя.

— Ты не имеешь права так обзывать... Не имеешь права, — захлебываясь словами, наступал на Александра Павел.

— Знаем, кто она была.

— Кто, кто?.. Докажи!

— Стерва!..

— Ты сам стерва!.. 

— Ых! — простонал Александр и бросился на Павла, схватил его за ворот и тряхнул, оскалив гнилые обломки мелких зубов. У Павла треснула рубаха, разорвался ворот. Со стола упала керосиновая лампа и разбилась. Меж ними смело бросилась Екатерина. Мне было страшно смотреть, как братья в злобной схватке рвали друг друга. Я закрыл лицо руками. Братья выбежали во двор, и оттуда были слышны жуткие глухие удары, визг Маруси и умоляющий крик Екатерины:

— Паша!.. Паша!.. Милый мой!.. Отстань!..

В ответ ей летела идиотская брань Александра и крики Павла:

— Вон!.. Вон арестант!.. Вор!..

Я выбежал на крыльцо и в ужасе замер. Братья катались по двору, хрипели, перебрасывая друг друга через себя. Возле них растерянно бегала Екатерина. Вдруг Александр схватил голову Павла и большим пальцем стал давить ему глаз. Павел в немом отчаянии мотал головой, силясь освободить голову из цепкой руки Александра. Но, напрасно! Александр вцепился ему в жидкие светло-русые волосы одной рукой, а другой продолжал давить глаз. В глазах Александра горел зловещий огонь, губы крепко были стиснуты, и похоже было, что он плакал, а слезы текли зеленоватыми каплями.

Наконец Павел жалобно взвыл:

— Санька! Оставь глаз!.. Не уродуй меня!..

— Нет... — рычал Александр, — я тебя... я тебя изуродую...

Не помня себя, я подбежал к братьям и со всей силы пнул Александра в бок. Он глухо ахнул, выпустил голову Павла и ударил меня по ноге. Я потерял равновесие и упал. В суматохе был слышен визгливый крик Кати:

— Олешка, анафема, убирайся отсюда!

Я вскочил на ноги. Ко мне обозленной кошкой подскочила Маруся, схватила меня за волосы и дернула. Я принялся колотить ее кулаками, но что-то тупое ударило мне в голову...

Когда очнулся, то лежал на кровати. Возле меня стояла Екатерина и прикладывала к моей голове мокрую холодную тряпку. Правая рука ее была забинтована. Она покачивала руку и время от времени со стоном вскрикивала:

— Ой, рученьку... Ой, родимые мои!

Увидев, что я смотрю на нее, она укоризненно проговорила:

— Ну? Лезешь с большими драться.

В голове у меня шумело. Мне не хотелось говорить, какая-то болезненная истома давила меня. Как сквозь дымку, я видел перед собой Павла в разорванной рубахе. Размахивая лоскутьями рукавов рубахи, он возбужденно ходил по комнате, говоря:

— Что еще выдумал... Глаз выдавить хотел. Силы-то нет, так дай этим возьму. Нет... Я тебя проучу, вор... Я честный человек, а ты вор!.. — Он шлепнул себя ладошкой по голой груди.

На сундуке, согнувшись, сидела Екатерина. Она прижала к -своей груди забинтованную руку, печально смотрела в пол и говорила:

— ...Да пропади пропадом и дом ваш... Грех с ним только один. Отступись ты, Паша...

— Нет... Не попущусь... Я сам себя заложу, да в чужие руки дом не отдам, — кричал Павел. Успокоившись, он подошел ко мне и, ощупывая разорванный ворот своей рубахи, спросил: