Эта просто рассказанная повесть меня еще больше сблизила с Екатериной.

И вот после разговора с Матвеем Кузьмичем я вернулся домой в раздумье. На меня неприветливо смотрел дом с черными неосвещенными окнами, закутанный в сумрак осеннего ясного вечера. В доме было тихо, будто он затаил в себе что-то страшное. Печально шумели деревья соседнего сада. На небе густо выступала звездная сыпь.

На пороге меня встретил Павел. Он, должно быть, только что пришел с работы и еще не разделся. Картуз на голове его был надвинут до самых бровей. В руках горел огарок сальной свечки. Лицо в освещении свечи казалось мертвенно бледным.

— Ты не видал Екатерину? — спросил он меня. В голосе его была слышна тревога.

Меня охватило предчувствие чего-то нехорошего:

— Сходи-ка к соседям, не там ли она? —сказал Павел.

Я побежал к дяде Феде, но там было тихо. У окна, возле маленькой керосиновой лампы, согнувшись, сидела тетка Аксинья и зашивала какую-то тряпку.

— Нету у нас ее, Олешенька, — сообщила мне тетка. — И не бывала она у нас сегодня. Утрось я видела ее, она по воду ходила, и больше не видала.

Искать Екатерину было больше негде. Она никуда не ходила, кроме как к дяде Феде. Я пошел обратно. Но только зашел во двор, заметил слабый свет в дверях амбара под сеновалом и услышал невнятный голос Павла. Я приблизился к амбару и заглянул через дверь.

Сальная свечка стояла на полу. Золотой язычок огня ее колыхался, по стенам амбара двигались уродливые тени. Катя сидела на опрокинутом ведре. Она облокотилась на колени, зажав голову в ладони. Непослушные пряди волос впутались в пальцы и свесились, закрывая ее лицо. Возле нее на корточках сидел Павел. Он испуганно смотрел на жену, держа ее за руку.

— Ты чего это вздумала, а? — строго спрашивал он.

Катя недвижно сидела и молчала.

— Я тебя спрашиваю, а?.. Тебе говорят али нет? Чего это ты выдумала-то?.. Ты что, срам хочешь положить на мою голову?

— Тошно, Паша, мне... Ты иди... Там в печке в горшке похлебка и каша там... Иди поешь.

Зубы мои застучали. Я замер в немом отчаянии. Над головой Кати висел кусок веревки, сделанный петлей. Петля покачивалась, от нее ползла тень по стене амбара. Из амбара исходил холодный воздух, точно мертвящее дыхание близкой смерти. Не помня себя, я забежал в амбар, схватил веревку и сорвал ее. Павел быстро рванул веревку к себе.

— Дай-ка ее сюда, я петлей-то дерну ее раз-два.

— Не дам, — крикнул я, крепко наматывая веревку на руку, — не дам. — Мне хотелось плакать и со всей силой хлестнуть ею Павла. Но я смог только крикнуть:

— Сердца у тебя, должно быть, нет.

Этими словами я как ударил его по рукам. Он выпустил веревку и вышел из амбара.

Я бросил веревку в угол, наклонился к Екатерине, взял ее за плечи. Она дрожала, как простуженная.

— Пойдем отсюда, — сказал я, поднял ее и повел из амбара.

Она, как пьяная, пошатываясь, шла рядом со мной. Потом рванулась, отшатнулась и упала к порогу крыльца". Я растерялся. А Екатерина, схватив руками голову, точно закрывая ее от ударов, забилась в тихом рыдании. Вышел Павел. В руках он держал зажженную лампу. На бледном лице его был отпечаток страдания. Он наклонился к Екатерине и тихо, ласково молвил:

— Катя, Катюха... Ну, что с тобой? Бог с тобой! — Голос его дрожал. Он поставил лампу, поднял Екатерину, заглянул ей в лицо. Она взглянула ему в глаза, обвила руками его шею и с рыданиями крикнула:

— Пашенька, родной мой! Не виновата я!.. Отпусти ты меня, я лучше уйду от вас.

В этот вечер Павел каким-то особенным вниманием окружил Екатерину.

Эта история повернула жизнь в нашей семье в другую сторону. Павел повеселел, был ласков. К нему пришла обычная шутливость. Но мне было грустно.

 В конце зимы мне случайно рассекло чугунной стружкой левый глаз. Я не почувствовал острой боли. Думал, что просто попала в глаз небольшая пылинка от чугунной стружки, и направился к слесарю Сибирякову. Рабочие почти все обращались к нему за помощью, когда что- нибудь попадало в глаз. Он свертывал из курительной бумаги цыгарку — козью ножку, выворачивал на спичке верхнее веко и доставал крохотную крупинку от металлической стружки. Сибиряков взглянул мне в глаз и тревожно сказал:

— Валяй-ка скорей в больницу.

Я прищурил правый глаз, и сердце мое тревожно забилось. Ко мне подошел Семен Кузьмич.

— Что, Олешка, в мигалку попало? Ничего, дуй к лекарю, промигаешься, — потом, заботливо смотря мне в лицо, спросил:

— Видишь?

— Нет.

— Не-ет?

— Нет.

Я растерянно смотрел в сморщенное, добродушное лицо старого слесаря.

— А ты не реви, — проговорил он, — привыкай жить... Что глаз? Еще голову где-нибудь свернешь... Без головы наживешься. Беги скорей в больницу-то.

Мастер написал мне пропуск и сердито спросил:

— Очки из инструментальной брал? ~

— Брал.

— А что в них не работал?..

— В них ничего не видно и глаза ломит.

— А ты не ври... Вот теперь сам на себя и пеняй.

Он сунул мне маленькую бумажку и вышел из конторки. Я посмотрел ему вслед, вспомнив слова Баранова: «Это середка на половине, между нами и хозяевами».

В больнице меня оставили и положили на койку.

Я лежу и осматриваю новую обстановку. Вокруг меня по палате ходят больные незнакомые люди.

Рядом со мной на соседней койке, вытянувшись во весь рост, лежит недвижно, как мертвец, человек, прикрытый серым одеялом. Его забинтованная голова похожа на белый клубок, из которого выглядывают припухшие, воспаленные губы и горбатый нос.

Опираясь на костыль, ко мне подошел слесарь Константин Черноногов. Его лицо еще больше пожелтело. Зеленоватые глаза выкатились, русая бородка еще более поредела.

— Знакомый, — проговорил он и подсел ко мне на койку. — Чего это с глазом-то?

Я сказал. Черноногов, стукнув костылем, усмехнулся. Тонкие синие губы его шевельнулись.

— Вот все надо мной смеялся, и самого бог наказал.

Я не помнил, когда я над ним смеялся, я только не

любил этого человека. Его блуждающие глаза все что-то искали. В их зеленоватом блеске отражалась ненависть ко всему.

— А это кто? —спросил я, показывая взглядом на соседа.

— Это?.. С железного рудника... Буром его спалило. Татарин это, Ахметка.

С раннего утра, как только в окна заглядывает рассвет, больница просыпается. Тихо двигаются больные, стуча костылями и шаркая по крашеному полу беспятыми туфлями. Из далекого конца коридора доносится глухой говор, звон посуды. Иной раз из соседней палаты долетает стонущий, протяжный крик. В двенадцатом часу входит врач — грузный высокий человек в белом халате, е золотых очках. За ним идут фельдшера, сестры. Они обходят палаты.

Меня больше всех интересовал Ахмет. Раз под вечер он беспокойно завозился и застонал, перекидывая мускулистые руки. Видно было, что он бился в жару.

— Что с ним? — спросил я Черноногова.

— А кто его знает, — равнодушно ответил тот, доедая ломоть белого хлеба и запивая его молоком из бутылки.

— Худо ему, надо позвать дежурного.

— Зови, коли тебе надо.

Я осторожно подошел к больному и спросил его, что с ним.

— Голова шибка... Пить... — глухо проговорил Ахмет, облизывая воспаленные губы.

Осторожно расправив бинт, я влил ему в рот несколько ложек воды. Ахмет жадно проглотил и громко про- . шептал:

— Спасиба... А-ах-х.

— Худо тебе?

— Ничева... Спасиба... теперь ничева...

Ахмета часто навещал низенький коренастый старичок в сером бешмете. Раз он пришел и подал мне большое румяное яблоко. Улыбаясь, проговорил:

— Это тебе, нянька. Ты ходи Ахмет... Он парень хороша...

И в этот день он рассказал мне жуткую историю:

— Ахмет мой была веселый... Сильный был мой Ахмет... На баржа ходили, бурлак был... Тринадцать пудов на плечах таскал... Песня пел... Все время песня пел... Баба есть, Казанской губерния...