Разумеется, я Трусову не верил. Я видел его фальшь, прикрытую «заботой» о рабочих.

Как-то раз Ярков незаметно, в отсутствие Ивана Про- копьевича, схватил у него с верстака медный, пятифунтовый молоток. Опасливо оглядываясь, спрятал его под подол рубахи, потом подошел к своим тискам и ловким ударом о тиски отломил его от черенка. Потом торопливо сунул черенок под верстак, а молоток спрятал к себе в инструментальный шкафчик.

Иван Прокопьевич, обнаружив пропажу молотка, стал спрашивать своих соседей. Возле него собралась кучка рабочих. Я подошел к Яркову и тихо, но внушительно сказал:

— Ярков, отдай молоток.

' — Ка-кой? — испуганно оборачиваясь ко мне и оскалив зубы, спросил тог.

— А который ты сейчас отломил от черенка и спрятал. Я ведь видел.

— Иди-ка ты... Но я не уходил.

— Иди, иди, пока я тебя пилой не ошарашил. Нас полукольцом окружили рабочие.

— Отдай молоток... У него молоток, товарищи! — крикнул я.

Ярков пятился к верстаку, как затравленный волк, оскалив зубы, тараща белесые глаза и бросая направо к налево циничную брань:

— Вы сами воры, так и других ворами считаете?.. А ты, голорылик, заткнись... У, ты... — Он замахнулся на меня кулаком.

— Воруй казенное, а у своего брата рабочего не смей! — крикнул кто-то.

— А ты докажи?

— Доказано!

— Обыскать надо.

Толпа увеличивалась, гудела. : — Экая ты гадина! • — Молитва господня.

Прибежал Трусов. Растолкав рабочих, он врезался в толпу.

— В чем дело? Что собрались? Расходитесь.

— Нет, не разойдемся.

— Нет еще таких законов, воров прикрывать.

— Обыскать надо! Иван Прокопьевнч, ищи давай! К Яркову протискался Миша Хорошев. Он схватил

Яркова за плечо, отшвырнул от верстака и раскрыл его шкафчик.

— Рой давай, Миша, выворачивай все. Он, наверное, как хомяк, в ящик-то натаскал всего.

Хорошев опустился на колени и азартно стал выкидывать из ящика напильники, железные коробки с зубильями, гайки, болты. Выкинул клок пакли и, сунув руку в глубь ящика, вытащил медный молоток.

— Есть, ребята! Прокопьич, молоток этот твой?

— Этот. Он самый, — обрадованно крикнул Катышев. Хорошев подошел к Яркову и, наваливаясь на него своим могучим телом, мрачно спросил:

— Ну, что скажешь, Ефрем Иванович, а?

Ярков, красный, пристыженный, молчал.

— Ну. расходись, расходись, ребята, — более ласково крикнул Трусов.

— А ты его спервоначала убери.

— Нам не надо его, вора, в заводе...

— Разберем все по порядку.

И Трусов разобрал «по порядку». Все думали, что Яр- кова назавтра на заводе не будет. Но он пришел и встал на работу. Трусов взял с него расписку:

«Я. нижеподписавшийся, Ярков Ефрем Иванович, даю свою расписку в том, что я воровать больше не буду. В том и расписуюсь».

Ниже идет подпись Яркова с замысловатым росчерком в виде рыболовного крючка.

Рабочие хохотали, но смех был горький.

Ярков был сначала тихий, но прошло недели две, он пришел раз на завод пьяный. Подошел ко мне и тихо, зловеще сказал:

— Эх ты, дерьмо в человечьем платье. Яркова хотели скушать? Зубы обломаете. А я вот вас скорей сожру со всеми кишками... Эх вы-ы, мелко еще плаваете.

С этих пор Ярков ястребом закружился над нами. Он подстерегающе прислушивался к разговору, заглядывал к Хорошеву и Редникову на станки, на верстак Ивана Прокопьевича.

 Раз меня нарядили работать в ночную смену. В этой же смене работал и Михаил Хорошев. Увидев меня, он обрадованно подошел ко мне и сказал:

— Ты что, в ночь вышел?

— В ночь.

— А надолго?

— Не знаю.

— Во хорошо! — И таинственно сообщил: — Слушай, ты мне поможешь? После двенадцати часов ночи уставший дрыхать завалится, ты постережешь?

— Чего?

— Ну, там... Потом узнаешь, только как увидишь, что он выходить из конторки будет, ты мне сигнал подашь, молотком или запоешь чего-нибудь. Ладно?

— Постерегу.

 И вот я, взволнованный таинственным поручением Хорошева, настороженно всматриваюсь в глубь скупо освещенного цеха, где стоит стеклянная конторка мастера. Возле нее одиноко горит электрическая лампочка, освещая двери конторки. В конторке яркий свет. Мне видно, как Хрущов — ночной уставщик, — широколицый, крепкий мужик, с красивой шелковистой черной бородой, бывший токарь, сидит у стола и, не торопясь, хлебает из металлической миски принесенный ужин. Голова его обнажена, на ней светит маленькая, с пятак, плешинка. Поужинав, он набожно крестится, утирает ладошкой усы, разглаживает бороду, убирает со стола миску и медленно идет по цеху. Проходит мимо меня, уходит в токарное отделение, потом заходит в конторку. Убирает со стола бумаги, чертежи, стелет пальто на стол, под голову кладет стопу книг и гасит в конторке свет. Значит, он растянулся на столе мастера вздремнуть.

Я тихонько посвистываю, смотря в токарное отделение. Оно погружено в полумрак. Большая часть станков бездействует. Вверху невидимо шевелится часть трансмиссий. Хорошева мне видно только по пояс. Особенно рельефным силуэтом видна его голова, прикрытая кепкой, из-под которой вьются кудри. Станок у него сердито урчит передачей шестерен, в патроне медленно вращается медный Диск. Хорошев, посмотрев в мою сторону, торопливо остановил станок, свернул патрон с диском из красной меди и навернул другой. Станок бешено закрутился.

Все идет хорошо. Хрущов спит. В слесарке темно, только кое-где перебегают огоньки, да одиноко где-то стучит молоток. Мне хорошо видно сквозь этот сумрак конторку.

Но вот в конторке зажегся огонь. Значит, Хрущов сейчас пойдет в обход по цеху. Я начинаю свирепо бить молотком и петь:

Хорошев торопливо остановил станок, сменил патрон и набросил передачу шестерен.

Ко мне подошел Хрущов. Лицо у него белое, полное, а брови кажутся запачканными сажей.

— Поешь? — спросил он.

— Пою.

— Та-ак... Ну, пой, веселей работать.

Черной тенью он провалился в глубь неосвещенного цеха. Потом появляется у станка Хорошева. Мне видно только его бородатое лицо, освещенное лампой. Он стоит и смотрит на патрон станка. Что-то говорит. А потом, закинув руки назад, тихонько идет в другой угол. Появляется там, уходит в конторку и снова гасит свет.

Я снова спокойно посвистываю.

В эту ночь мне пришлось петь раза четыре. В последний раз Хрущов недовольно заметил:

— Чего ты всю ночь дерешь глотку-то? Брось петь.

— А что?

— Не умеешь и песен хороших не знаешь. Горланишь все одну и ту же... Надоел.

Мы весело шли с Хорошевым с завода, из ночной смены. Теплое июльское утро дышало ароматом земли. Солнце всплыло над черной далекой каймой леса и повисло в безоблачной голубизне. Где-то играл рожок пастуха, из дворов женщины выгоняли коров. На заводской каланче звонил колокол «побудку» — на поденщину. Мне вспоминается мой родной край и такой же звон на Лысой горе. Меня всегда удивлял этот звон. К чему он нужен, когда до начала дневной смены еще битых два часа? Но этот звон, искони заведенный еще в глухое время крепостного права, остался как отзвук прошлого. Старые сторожа, видавшие жуть крепостного права, каждое утро по привычке дергают за веревку, звонят.

Хорошев бодро шагал рядом со мной. Потускневшее от заводской копоти, лицо его улыбалось. Он с удовлетворением рассказывал:

— А все-таки я выточил Ивану Прокопьичу самую главную деталь... Вот теперь задача унести ее из завода. — Подумав, Хорошев решительно сказал: — А сделаю. Унесу. Ты мне поможешь?

Меня это несколько озадачило, и я промолчал, но Хорошев, должно быть, чувствуя мое смятение, успокаивающе проговорил:

— Ты не бойся... Все дело будет во мне, и все обделаем, как надо... Нужно выручить Прокопьича. Зато скоро увидим у него диковину... Эх, черт возьми... — Хорошев щелкнул пальцами.