В следующую ночь я вышел на работу, взволнованный предстоящим делом. Я терялся в догадках: как Хорошев хочет унести две медные тяжелые чашки величиной в пол-арбуза каждая.

Хорошев пришел в длинном широком ватном пальто.» Он весело подошел ко мне.

— Ну, действуем сегодня?.. А штуку я замысловатую . придумал. Смешно будет, если удастся... Сашка Вязенов обещал помочь... Как только Хрущов завалится спать — и за дело. Ты меня только под руки выведешь из завода, и все. и Сашка тоже.

Но все же Хорошев, должно быть, волновался. Он много курил и ненужно хохотал, желая скрыть свое душевное состояние.

Меня подмывал жутковатый трепет. Мне было жаль Хорошева в случае, если он попадется.

Как только цех погрузился в потемки, на заводской каланче пробило двенадцать и ночной уставщик Хрущов, поужинав, завалился спать, я подал сигнал. Хорошев, опасливо оглядываясь, вытащил из-под рамы станка два медных полушария и торопливо подвязал их. Меня душил смех: сзади у Хорошева образовались большие ягодицы, одна выше, другая ниже.

Подошел Вязенов, низенький, квадратный, с веселым лицом, токарь. Глядя на Михаила, он фыркнул в горсть и с хохотом проговорил:

— Черт, что придумал.

А Хорошев набросил на плечи пальто и, повертываясь, серьезно спросил:

— Ну как, ребята, не заметно?

— Нет.

— Ну и все. Теперь твое дело, — обратился он ко мне: — Беги к Хрущову и разбуди его. Да так разбуди, чтобы у него глаза на лоб выскочили. И скажи, что, мол, Хорошева валом давнуло... Валяй!

Я побежал в конторку, и вслед мне полетел стон Миши Хорошева. Я, сдерживая смех, забежал в конторку. Хрущов мертвецки спал, растянувшись на столе и сложив руки на груди. Щеки его вздувались, губы похлопывали.

— Павел Саввич, Павел Саввич!.. — крикнул я голосом испуганного человека: — Павел Саввич!..

— А?.. Что?.. — торопливо соскакивая со стола, встрепенулся Хрущов.

— Хорошева... С Хорошевым несчастье.

— Что, что? Где?..

 Хрущов стоял оторопело, бессмысленно выпучив на меня заспанные глаза.

— Хорошева давнуло чем-то, — крикнул я прямо в лицо Хрущову.

— Где давнуло, что давнуло?

Наконец он опомнился и, как мяч. вылетел из конторки. Спотыкаясь о разбросанные машинные части, он торопливо направился в токарное отделение. Навстречу нам Вязенов вел Хорошева под руку, поправляя ему на плече пальто. А Михаил, со стоном раздвигая ноги, с трудом переставлял их. Я тоже взял его под руку, но он, злобно сверкнув на меня, дико закричал:

— Тише ты, черт!.. Не тряси. — И застонал.

— Что это, а? — испуганно спросил Хрущов.

— Да вот там вал он хотел отодвинуть, да на себя его и накатил. Насилу достали, — сообщил Вязенов.

Нас провожала группа рабочих, они озабоченно говорили:

— Эко горе какое!..

— Лошадь надо, не дойти тебе, Миша.

— Не знаю.

Хрущов куда-то побежал, говоря на ходу:

— Не достанешь ведь теперь лошадь-то... Экое горе какое! Тьфу, будь ты проклят!

Мы вышли из цеха и направились в проходную. Там возле печки дремал ночной дозорный. Он дико посмотрел на нас и вскочил:

— Что это?

— Давнуло, — сказал Вязенов.

— Ой, не трясите, ребята... Ой, осторожно!.. — вскрикивал Михаил. Его лицо отражало действительное страдание. Вязенов тоже печально смотрел на товарища.

«Артисты», — подумал я.

— Господи, да как это тебе помогло, Мишка? —участливо спросил дозорный.

— Давай обыскивай скорей! В больницу его ведем.

— На вот тебе, христос с тобой, — лепетал сторож, ощупывая Вязенова.

— Ой, не трясите... Да осторожнее вы... — и Хорошев выругался.

Подошел под обыск и я. Сторож ощупал мои руки, ноги, плечи.

— Ведите скорее. Дойдешь ли, Миша! — торопил сторож.

— Не знаю, может, дойду как-нибудь.

— Лошадь надо бы.

— Хлопочет там где-то Пал Саввич.

— Ну скоро-то не исхлопочет. Если управителя пьяного из кабака увезти — мигом найдут, — ворчал дозорный, провожая нас: —Экая беда какая случилась!

Мы благополучно выбрались с завода и завернули в глухой переулок. Хорошев торопливо отвязал чашки и бросил их через прясло в чей-то огород. Вязенов перескочил в огород и зарыл их в борозду меж гряд.

— Пошли, ребята, — весело сказал Хорошев.

— Куда?

— Ну, куда? В больницу, конечно.

— А как там?

— Идем знай.

В больнице нас встретил заспанный фельдшер Миро- ныч — тяжелый, кривоногий мужик. Я усомнился: как в больнице Хорошев будет разыгрывать комедию? Но он со стоном лег на кушетку. Мироныч стал ощупывать его бедра, таз. Он сопел и хмурился. Хорошев стонал.

— Ничего, ничего, — мрачно говорил Мироныч, — ничего страшного нет. Верно, легонько, исподволь давнуло... Кости все целы, ну и все прочее на месте... Растяжение жил получилось... Счастливо отделался, а то бы хуже могло получиться... В больнице придется остаться.

— На койку?

— Ну да, на койку.

— Убей, не останусь — я лучше дома умру.

— Не умрешь. А в больнице-то скорей поправишься.

— Не останусь.

— Ну, дело твое... Силой я тебя не могу... Тогда домой увезем.

Мироныч долго что-то писал, спрашивал, как это произошло. Хорошев добросовестно врал. Меня душил смех.

Когда мы увезли Хорошева домой и возвратились в Цех, Хрущов, перепуганный, расспрашивал нас. Мы ему серьезно и деловито все рассказывали. А когда он ушел °т нас, обрадованный, что у Хорошева кости целы, мы Дали волю неудержимому смеху.

Утром я зашел к Хорошеву домой. Он лежал на койке,

и возле него сидел фельдшер Мироныч. Хорошев, улыбаясь, говорил:

— Ну, спасибо тебе, Мироныч. Натирание-то как помогло.

У Мироныча дрогнули густые брови, он, покровительственно улыбнувшись, с достоинством проговорил:

— Для того и служим, чтобы польза людям была.

— Не знаю, чем тебя отблагодарить?.. Погоди-ка... Леша! —обратился он ко мне. — Достань-ка, вот тут в шкафчике водочка есть. Стаканчик выпьешь, Мироныч?

Я достал графин с водкой. У Мироныча весело заблестели глаза. Михаил, улыбаясь, предложил:

— Давай выпей... Ты уж давай сам наливай да выпивай. Я уж не могу.

— Ничего, ничего, лежи знай, — взявшись за графин, проговорил Мироныч. Он налил стаканчик и залпом его осушил.

— Ты давай уж еше под запал, Мироныч! — угощал Михаил. — А ты, Леша, сходи-ка попроси у хозяйки капустки.

— Ладно, ладно, успеем. Торопиться некуда, — смягченно-строго говорил Мироныч, разглаживая густые огромные усы.

— Я вот фельдшер, а вот, по совести сказать, нашему врачу сто очков вперед дам, — хвастливо заговорил Мироныч. — Они, врачи, нашего брата, фельдшеров, в счет не ставят. А то спросить, к кому больше обращаются? Ко мне. Я. батенька мой, уж восемнадцать лет служу в этой больнице. Всех наперечет знаю, кто" чем хворает. На практике все изучил. Придет какая-нибудь бабенция, охает, ахает — животики болят.

Я налил фельдшеру еще стакан. Мироныч взял его, выпил и, заедая капустой, продолжал:

— Ну, дашь микстурки, а сам следишь и изучаешь... Да... На все, брат, нужна практика. У меня, брат, практика теорию ихнюю жмет... Придет эта бабочка, спрашиваешь, ну как? Плохо?.. Дашь другой микстурки... Смотришь, повеселела баба. А домой придешь, курятинкой пахнет. Курочку тайком притащит... Знает, что я взяток не терплю, так она домой, старухе моей... А та что? Баба глупая, —- возьмет. — Мироныч потянулся к графину, налил еше стаканчик и, держа его в руке, продолжал: — Ну, уж раз курочка в горшке, не понесешь ее обратно, на седало к петуху, не Посадишь. Поворчишь на старушенцию... Ну, ладно уж, что поделаешь?

Мироныч выпил стакан и молча стал истреблять капусту. Я еще налил водки.

— Будет, — строго проговорил Мироныч, — у меня ведь служба.'В голове столбы заходят, нехорошо будет.

— Давай дерни, Мироныч, — просил Хорошев.

— Нет, нет... Врач хотя у нас и молоденький, мальчишка супротив меня, а все же начальство. Приставят палку, прикажут подчиняться — и будешь... Такова уж судьба наша. Закон таков. Неприятно, когда врач заметит с мухой. А ты лежи до поры до времени, не вставай. Врачу-то я все отрапортую по порядку. И вылечу тебя. Я докажу, что мы, фельдшера, не в угол рожей по медицине-то.