— Не мешай! —крикнул он. — Не мешай мне, уйди отсюда.

Я вывернул пробку воздушного вентиля лампы. Лампа засвистела и, дымя, смолкла. Сунув в карман пробку вентиля, я схватил Петюшку и увел его в кухню, за печку, на рундук. Аппарат ревел, злобно визжал, а Катышев торопливо зажигал спички и совал их в трубку лампы. Я выхватил из рук его лампу и унес в кухню, на шесток печки. Комната была густо наполнена черным чадом и удушливым запахом горелого керосина. Машинка сбавляла ход, срабатывая остаток газа в шаре. Она, воя, понижала голос, как сирена. Изобретатель сидел на полу, обняв колени, и тупо смотрел на нее.

— Что это значит, Иван Прокопьевич? —строго сказал я. — Ты что, хочешь, чтобы тебя и твоего сына убило?..

Изобретатель промолчал. Машинка остановилась. В комнате стало тихо.

— Встала, —глухо произнес Катышев.

Возглас его был страшен, точно он произносил себе смертный приговор. Брови Ивана Прокопьевича задрожали, глаза учащенно замигали. Он свалился на пол и, схватив всклокоченную поседевшую голову руками, зарыдал.

Я уложил его на кровать. Потом взял машинку и унес ее в кухню.

Смеркалось. На постели тихо всхлипывал Иван Прокопьевич. Я заглянул к Петюшке за печку. Забившись в угол, он тоже плакал, но плакал тихо, беззвучно. Я сел к нему на рундук и притянул к себе. Он прошептал:

— Не уходи домой-то... Ночуй у нас... Я боюсь...

Я сказал, что только схожу домой, переоденусь в рабочее платье, чтобы завтра от них прямо идти на работу.

— Ладно, — согласился Петя, — только ты скорей, как можно, а? Ладно?

Я заглянул в комнату к Ивану Прокопьевичу. Он, скорчившись, лежал недвижно, будто уснул.

Не успел я отойти половины квартала, как услышал сзади жалобный крик Петюшки. Мальчик бежал ко мне, что-то кричал и махал рукой. Подбежав ко мне, он с рыданием проговорил:

— Пойдем скорей... Тятя опять... Он машинку ломает.

Перешагнув порог сеней, я услышал внутри избы

грохот. Распахнул дверь и замер в ужасе. Иван Прокопьевич, размахивая тяжелым чугунным пестом, с остервенением бил по своей машинке. Металлические части ее звякали и рассыпались. Под сокрушительным ударом песта отскочила турбинка и укатилась под деревянную кадушку. Шар качался на одной стойке.

— Иван Прокопьевич! —крикнул я, вбежав в комнату.

Но Катышев, не слыша меня, взмахнул пестом и со всего размаха ударил по шару. Шар отвалился, стукнулся о пол и подкатился к его ногам.

Я схватил Ивана Прокопьевича сзади и крепко сжал его руки. Он замер, тяжело дыша, покачиваясь, безумно посмотрел на пол и отшвырнул ногой шар.

— Иван Прокопьевич, ты что, обезумел?

Он оглянулся и посмотрел на меня глазами, полными тоски и отчаяния. Пест из рук его вылетел, стукнулся тупым концом в пол и упал. У машинки горько плакал Петюшка. Он, присев на корточки, торопливо складывал обломки трубок, винтов в подол рубахи.

Я увел Ивана Прокопьевича в комнату. Он сел на койку, провел рукой по лбу, посмотрел на меня тоскующим взглядом, потупился и тихо проговорил:

— Ив самом деле я с ума схожу.

Он тяжело дышал. Из расстегнутого ворота давно не стиранной рубахи порывисто поднималась грудь, и под темной кожей шевелились острые кости.

— Что ты за мной все время следишь? — спросил он меня.

— Мне жаль тебя и Петьку. А тебе, должно быть, не жаль сына? — сердито сказал я.

— Мне ничего не жаль. Верно; уж я такой человек стал, что мне ничего и никого не жаль.

Я ему стал доказывать, что так отчаиваться не следует, что он еще в силе, может работать, если не на заводе, так дома. Катышев с поникшей головой сидел и слушал меня. По лицу его пробегала какая-то непонятная усмешка. Он поднял голову, взглянул на меня и, протянув ко мне руки, грустно проговорил:

—Леша... Милый ты мой... Пойми, что я... я...

Голос его иссяк. Я подошел к нему, обнял его, а он, прижав голову к моей груди, как ребенок, заплакал. Я ласково стал уговаривать. Он притих, потом посмотрел на меня ясными прежними глазами, проговорил:

— Ладно... Спасибо тебе, что ты Петьку моего любишь. Давай иди домой, спи... Ничего больше не будет. Я тоже лягу... Эх, как мне жаль Миши... Его не оправдают?!

— Оправдают.

— Хорошо... Ох, как я, Леша, устал, если бы ты знал.

Иван Прокопьевич лег. Я посидел возле него и вышел в кухню, прислушался, зашел за печку и чиркнул спичку. Петюшка, скорчившись, лежал на боку. Он прижал к себе обломки от трубочек, обнял их и, должно быть, наплакавшись вдоволь, уснул. На длинных ресницах все еще не высохли слезы. Я прикрыл Петюшку рваным полушубком, вышел на улицу и заревел.

Дул сырой августовский ветер. В провале неба показалась круглая луна. Выглянув, она спряталась, снова показалась и уплыла в беспредельный холодный океан неба. 

Утром я проснулся раньше обычного. Наскоро одевшись, прошел прежде к дому Катышева. Окна были завешаны, ворота закрыты на запор, и в доме было необычайно тихо. Я хотел постучаться, но не стал. Боясь разбудить Катышева, я ушел на завод. Но когда я вышел из проходной в заводский двор, увидел кучу рабочих. В живом кольце их стоял Капушкин и ночной сторож. Я прислушался к рассказу сторожа.

— Перед утром уж, чуть брезжить стало, слышу, что-то стукнуло в ворота. Я вышел. Смотрю, что-то лежит круглое. Огонь принес. Смотрю, какой-то медный шарик.

Я протискался в круг рабочих. На земле валялся измятый медный шар от аппарата Ивана Прокопьевича, Капушкин перекатывал его тростью и внимательно рассматривал.

— Я думал, бомба. Перепугался, — продолжал сторож.

Капушкин перебил его:

— Унесите в меднолитейный цех и сдайте мастеру.

Сказав это, он зашагал внутрь заводского двора, играя тростью.

Сторож подхватил с земли шар и, как арбуз, понес его под мышкой.

В девятом часу на завод прилетела жуткая весть: Иван Прокопьевич Катышев удавился у себя на чердаке.

 В середине августа мне предложили получить расчет: завод замирал. Мне посоветовали уехать с Урала. Было жаль Петюшку Катышева и не хотелось с ним расставаться. Но его приютила моя хозяйка — Анна Константиновна. Эта добрая старушка обласкала его, как своего родного внучонка, меня провожала, как сына. Провожала и плакала. Проводив до околицы селения, она сказала на прощанье:

— Пока я жива да здорова, Алешенька, не оставлю Петюшку-то. Ты уж не думай. — И поцеловала меня. Всхлипывая, она положила свою седую голову мне на грудь, обняла и тихо проговорила: — Прощай, дай бог тебе здоровья. Уж больно я тебя полюбила, — как сыночка своего... У меня такой же был, дай ему, господи, царство небесное. Не привелось нам с тобой пожить подольше... Ну, иди...

Я уходил по знакомой дороге к станции. Возле поворота оглянулся. Анна Константиновна все еще стояла и смотрела мне вслед.

До Перми я доехал на поезде, там сел на пароход, доехал вниз по Каме до Галева, а оттуда в штабелях мешков на товаро-пассажирском пароходе общества Каменских доехал «зайцем» до Казани.

В Казани, на берегу у пристани, я продал пару белья торговке пирогами и, взяв билет, поехал до Нижнего Новгорода.

Я ни разу еще не видал Волги, да и вообще рек таких, как Волга и Кама. И вот я стою на борту огромного пассажирского парохода общества «Кавказ и Меркурий» и любуюсь рекой.

Пароход неустанно бьет плицами колес по воде, машина вздрагивает от внутренних толчков, и кажется, что это бьется огромное сердце судна. За бортом плещется вода, ее шелковые волны, украшенные белыми гребешками, убегают к берегам, нагоняя одна другую, и веером растекаются за пароходом, радостно играя на солнце.

Вот вдали попадает на них утлый челнок; люди, сидящие в нем, забавляются игрой волн, смеются, рассекая веслами их гребни. На левом берегу расстилается беспредельный простор лугов и полосатых полей, и нет этому простору ни конца, ни края. Зато правый берег напоминает Урал. Кажется, что он подошел к самой реке своими кручами, обросшими хвойным лесом, и встал, провожая суровым взглядом пароход.