Не торопясь, течет Волга навстречу нам. Она то изгибается широкой лентой, то—прямая—уходит к краю неба, и кажется, что небо пьет ее неиссякаемый источник. Пароход обгоняет буксирные пароходы с барками, встречает плоты, пароходы, идущие с верховьев реки.

На берег высыпают пестрые кучи ребятишек, они с криками встречают пароход, бросают камешки в воду и, засучив штанишки, бредут по воде, разбрызгивая набежавшую волну. Все это, как в панораме, идет навстречу и уходит.

На пристанях я с любопытством смотрю на коренастых широкоплечих грузчиков. Они серой плотной толпой выкатывают на палубу пристани и угрюмо, исподлобья смотрят на пароход, когда он, неуклюже ворочаясь, пристает к берегу. А как только падают сходни, грузчики бросаются во внутрь парохода. С прибаутками, с бранью хватают пятипудовые мешки, как легкие подушки, забрасывают их себе на спины и бегом друг за другом выносят на берег, к лабазам. Доски сходней под их ногами гнутся, надсадно крякают. Я еще не видывал, что так можно легко перебрасывать тяжелые тюки. Мне вспомнилась загадка: «Кто на свете всех сильнее?» Когда-то я отвечал, что муравей сильнее всех: он способен нести груз больше своего роста. Но здесь я вижу человека. Вот чернобородый, кривоногий, широкий, точно карась, с длинными обезьяньими руками грузчик принял на спину бочонок, нагруженный ганками и болтами. Три человека взвалили ему на спину бочонок, а он, ухватив его через плечо железным крючком, спокойно зашагал по сходням. Его провожают возгласами одобрения. Я смотрю на работу этих людей в холщовых широких портках, полуголых, с загорелыми, крепкими, как литыми, телами. Кажется, что нет равной им силы. А они, вытаскав груз с парохода, лениво, недовольно идут на берег. А когда отчаливает от берега пароход, они сидят на земле, у лабаза, а в кругу у них, блестя на солнце, встает четвертная бутыль с водкой, и чайный стакан переходит из рук в руки.

И снова удары плиц парохода по воде, всплески воды, уходящие берега с серыми деревнями, селами, откуда лениво ползут неясные звуки жизни.

Утром наш пароход подходил к большому городу. Солнце смотрело сквозь волокна расчесанных облаков потухающим красным углем. Я ощупывал в кармане два медных пятака и думал: «А дальше куда? Если я здесь не найду работы?»

Ответа не было. К нам все ближе и ближе двигался каменный город со множеством белых церквей, зданий, с древними крепостными башнями и стенами кремля, раскинутого на горе. Казалось, медленно плыл огромный плавучий каменный остров по реке.

На пристани в ожидании стояла пестрая толпа людей.

Когда пароход, устало вздыхая, причалил к берегу, я вышел. Шум нижней набережной оглушил меня криком людей, цоканьем лошадиных копыт, грохотом ломовых телег. Не быв ни разу в большом городе, я растерянно стоял среди улицы. Меня обходили, кто-то сильно толкнул в плечо, я качнулся и отошел в сторону. Мимо меня проходил парень в кепке, посмотрел сердито на меня и проворчал:

— Встал, черт, зенки-то вылупил, деревня еловая.

Я побрел, не зная куда.

Мне ни разу еще не приходилось видеть таких заводов, как здесь. Я привык видеть на Урале заводы небольшие, разбросанные по склонам гор, разделенные дикими лесными массивами, непроходимыми в летнее время болотами. А здесь я чувствовал себя, как звереныш, выгнанный из логова лесным пожаром. Я медленно шел к Сормовскому заводу.

На Волге ревели пароходные гудки, устало пыхтели паровые насосы, откачивающие нефть из барж-нефтянок в огромные клепаные железные резервуары. Весь берег Волги и сама река терялись в нагромождениях фабричных зданий и караванов судов, обросших густым лесом мачт.

Меня ошеломило известие, что неделю тому назад из Сормовского завода рассчитали девять тысяч человек по безработице. Мне не верилось, что завод может вмещать такую массу людей. Но когда раскрылись ворота завода во время обеденного перерыва, я окаменел от изумления. Словно лавина выплеснулась из завода черным густым потоком рабочих и стала растекаться по улицам. Казалось, что этому течению не будет конца.

Под вечер я вышел на берег Волги и обдумывал, как дальше быть. На небе черными складками выползали из-за горизонта тучи, предвещая к ночи дождь. Прилетел тихий влажный ветер с пресным запахом воды. У ног плескались маленькие волны. На них сизыми лишаями качались пятна нефти,

В густом лесе мачт вспыхивали огоньки; где-то недалеко грузчики пели «Дубинушку».

Напев здешней «Дубинушки» был несколько отличен от уральской «Дубинушки». Здесь он более смелый, не такой унылый, монотонный, как на Урале.

На середине Волги старательно бьет плицами по воде. пароход, где-то кричат в рупор:

— Отдай чалку-у!..

Слева глухо гудит завод, и справа, вдали, на фоне *неба город развешивает бусы своих огней.

Ноги мои ныли: я уже дня четыре не разувался. Хотелось спать—устало свалиться на берегу на траву и заснуть, но сверху тихонько стал накрапывать редкий мелкий дождь.

Я пошел к штабелям теса, нашел там защищенное от дождя место и прилег на широкую тесницу. Пахло сосной. Тело сладко отдыхало, слипались глаза. Я уснул.

Мне снился дом, Катя, Павел, Фелицата. Они сидят за столом возле самовара, весело пьют чан. Катя сосредоточенно разрезает пирог с грибами, подает мне. Я разламываю его, смотрю на мелко изрубленные свежие грузди в пироге и ощущаю соблазнительно вкусный запах.

Меня кто-то дернул за ногу. Я проснулся. Возле меня стояла черная фигура человека в большой лохматой шапке. В руках его — палка.

— Эй, уходи-ка отсюда! Ишь ведь, где примостился, —сердито говорил он.

Я сел, по спине у меня пробегал легкий озноб, уходить не хотелось, но человек настойчиво говорил:

— Ну?.. Тебе говорят, уходи!.. А то я сейчас полицию крикну.

Делать ничего не оставалось, как только уходить. Я встал и побрел по полотну железной дороги в сторону города.

Августовская ночь лениво вздыхала влажным ветром, На лицо падали редкие капли дождя.

Я подошел к железнодорожной будке и постучался. Открылось окно, в него влезла лохматая голова мужика.

— Кто тут? — грубо спросил он.

— Переночевать бы мне, пустите.

— Чего-о?! Переночевать?! — удивленно спросил он. — Ишь ведь, что выдумал. Чай, и на улице не холодно.

Я сказал, что безработный, приехал сюда в незнакомое место. Мужик терпеливо выслушал.

— Нет, милый, не пушу, —ответил он. — Иди с богом, откуда пришел. Теперь каждый кустик ночевать пустит.

Из окна что-то упало из руки мужика, окошко захлопнулось. Я наклонился. У ног моих лежал ломоть Рваного хлеба. Подняв его и положив в карман, я зашагал к черной кайме опушки леса.

Небо разорвалось, с него печально глянула стайка звезд и скрылась. Я случайно набрел на маленькое озерко и обнаружил на берегу опрокинутую лодку. Забрался под нее, растянулся и с жадностью съел ломоть свежего ароматного хлеба.

Этот кусок успокаивающе подействовал на меня. Меня даже стало забавлять мое положение. Мысли мои понеслись куда-то в сказочный мир чудес и богатства. Предо мной высится гора. Она уходит своей вершиной в глубокую даль. У подножия ее течет хрустальным ручьем речка, и вижу я сквозь чистый, как слеза, поток — на желтом песчаном дне лежит золотой самородок, похожий на красивую раковину. Я хватаю его. Он тяжелый. Бегу куда-то. Тяжелый слиток, как ярко тлеющий уголь, жжет мне руки. Я с трудом переставляю ноги, иду, спотыкаясь, слиток неожиданно падает на землю и, зарываясь, уходит вглубь. Я падаю, разгребаю рыхлую землю руками. Но кто-то меня сильно дергает за ногу и оттаскивает. Я ползу к тому месту, где обронил слиток, царапаю землю ногтями. Отпихиваю ногой невидимого человека, свирепо разрываю землю и слышу сердитый незнакомый голос:

— Да что ты, черт, сдох, что ли?..

Я открыл глаза. У лодки стояли две черные фигуры незнакомых людей.

— Кто ты такой? — услышал я тот же голос.

Я поднялся и сел. Меня возмутило непрошеное дерганье за ногу и хозяйское отношение ко мне.

— Чего тебе надо? —сердито спросил я.