Алексей Михайлович всегда восхищался простотой и вдумчивостью Заломова:

— Эх, как он его, а?.. Молодец... А тот, как индейский петух, растопорщился: знай, мол, наших... А Петр Андреич его тихонько и ощипал. Вот Яша — славный, душевный парень, а скажет иной раз словцо, так натощак его и не выговоришь. «Абсолютизм». Тут без бутылки не поймешь. Надо проще говорить — скорей дойдет до сердца; а то «абсолютизм»! Будто профессоры тут собрались. Слушай вот таких умников да хлопай глазами. А вот Петр Андреич просто говорит и ядрено... Ишь ты! Абсолютизм!

Заломов не любил словесных выкрутасов. Как-то раз кто-то сказал:

— Нет, я только константирую факт.

Петр Андреевич пристально посмотрел, улыбнулся и спокойно предложил:

— А может быть, лучше александрировать?

Однажды меня поразил Дубинин. Он собрался куда-то идти, обычно подфранченный, и вызывающе спросил Заломова:

— А когда у нас произойдет революция?

Заломов немного смутился. Он посмотрел на Дубинина и, улыбнувшись, в раздумье ответил:

— По-моему, когда мы из бессловесных скотов в галстуках превратимся в разумных людей.

Видно было, что Дубинина ответ этот обескуражил. Натянув пальто и нахлобучив на голову фетровую шляпу, он ушел, злобно хлопнув дверью.

Меня охватила тревога. Думалось, что Дубинин теперь сделает какую-нибудь подлость Заломову, но тот был спокоен.

В этот вечер неожиданно пришел к нам кузнец Темных. Он был возбужден, в руках у него была толстая книга. Потрясая ею, он сказал:

— Вот что я искал, несколько лет искал!.. — Его спокойные и даже немного сонные глаза светились лихорадочным сухим блеском. — Всю библию по шапке, — воскликнул Темных.

Алексей Михаилович беспокойно метнул слепыми глазами и снова опустил голову.

— Что это за книга? — спросил Заломов.

— Ренан.

— Ренан?

— Да, Ренан, «Жизнь Иисуса». Эх, как он хорошо пишет, прямо в душу вкладывает, — с восхищением рассказывал кузнец.

— Мало ли жуликов на белом свете, — улыбаясь, сказал Заломов. — Не только у нас в России, но и за границей их непочатый угол.

— Ты Ренана жуликом называешь?! — возмутился Темных.

— А разве это такая недосягаемая личность?

— Так ведь против него восстало все духовенство?

— Ну и что же?.. У нас Льва Толстого тоже отлучили от церкви.

Кузнец растерянно стоял посреди комнаты и вертел в узловатых руках книжку. Петр Андреевич попросил:

— А ну, дайте мне эту книжку — и перелистывая ее, он проговорил: — Очень занятные здесь вещи есть. Особенно беседа Иисуса с самарянкой у колодца. «Настанет время и уже настало, когда будут поклоняться отцу в духе и истине». Это Иисус будто бы сказал. А Ренан, уверовав, пишет: «Идея эта не умрет и тогда, когда потрясутся основы всей вселенной»... Кому это надо?.. Жульничество... По-моему, он на рваный армячишко пришивает дырявые заплаты.

В темных глазах Петра Андреевича играла тонкая усмешка. Мне думалось, что этот скромный человек, ласковый, тихий, в любой момент способен на самый трудный подвиг, если это будет нужно.

Он приводил меня иногда в восторг.

Говорили о простых вещах, которыми каждый день живет человек. И Петр Андреевич как-то по-особому подходил к ним, вскрывая уродства человеческого бытия.

Я достал где-то две книжки: Вольтера «Кандид или оптимизм» и Беллами «Через сто лет». Я с жадностью набросился на них. Предо мной раскрывалась сказочная перспектива жизни человека. Я готов был верить, что так и будет. Спросил Заломова, он улыбнулся и ответил:

— Плохо я понимаю этого Вольтера. Пишет он об.од- ном, а делает другое, противоположное. Не наш он, чужой. Писал против самодержавия, против церковников, а сам себя ведет, как купец. Да еще переписывался с Екатериной Второй, при которой вся Россия стонала.

— А Беллами?..

— Ну, этот ничего написал... там насчет техники и прочее, а насчет разделения труда чепуху нагородил. Всех своих граждан хочет сначала заставить в уборных чистить, потом трубочистом и дальше... Неверно это. Труд должен быть по призванию и дарованию, а по нему выйдет так, что художник будет крыши красить, а маляр картины писать.

Мне заметно было, что Петр Андреевич окружил меня заботой, я чувствовал теплоту его дружбы ко мне. Часто он учился играть у меня на гитаре.

— Ну-ка, давай, как это? — весело спрашивал он.

Я показывал. Он разучивал «Сени, мои сени», «Во саду ли, в огороде». И когда преодолевал премудрость музыки, на лице его играла счастливая улыбка.

 Однажды, апрельским утром, к нам пришел Яша. Мы с Красильниковым пили чай. Он вошел к нам в комнату, бросил кепку ко мне на койку и, устало опустившись на нее, проговорил взволнованно:

— Слышали, товарищи, новость?

— Какую?

— Министра Сипягина в Петербурге убили... .

— Кто? — спросил Красильников.

— Балмашев какой-то... Вот, черти, путают все дело. У нас здесь всю ночь полиция рыскала, кой-кого арестовали. — И Яша мрачно стал перечислять фамилии арестованных рабочих. Мне уже знакомо было значение слов «эсдэк», «эсэр». Я еще не знал точно в ту пору огромной разницы между тем и другим, но в то же время чувствовал в слове «эсэр» что-то чужое, враждебное мне. То же самое я почувствовал и в этот раз, когда Красильников сказал:

— Путаются они меж ног... Из-за них получай в чужом пиру похмелье... А Петр Андреевич? — спросил он тревожно Яшу,

— Не слышно пока, видел я сегодня его.

Я облегченно вздохнул, а Яша присел к столу, налил себе стакан чаю и неожиданно проговорил, смотря на меня изучающим взглядом:

— А я к тебе пришел, Леша... У вас нет никого посторонних?

— Нету, один Алексей Михайлович лежит на печке.

Меня взволновало: это было впервые, что Яша пришел

ко мне с каким-то делом, а он, размешивая чай в стакане, тихо говорил:

— Вот что, Леша. Ты добиваешься до работы. Так вот, я тебе дам... Есть боевое задание... Тебя жандармы и шпики не знают.., А мы-то уж у них все на перечете. Я тебя познакомлю с одним парнем, и вы сегодня под вечер поедете в город и привезете оттуда кой-что... Ну, там узнаешь потом, что...

Я с волнением выслушал Яшу, а Красильников одобряюще проговорил:

— Замечательно... Его не знают... А тебе, Алексей, это будет экзамен.

Й вот, охваченный трепетом, я шел к роще, где я должен встретить таинственного человека, чтобы вместе с ним выполнить таинственное дело. В роще было безлюдно, пустынно и тихо. Кой-где в глубине ее густого дубняка серыми лишаями все еще лежал нестаявший снег. Вдали медленно шагал человек в темно-сером пальто. Под мышкой у него была толстая книга. «Он ли это?» — подумал я.

Мне почему-то думалось, что тот человек, к которому направили меня, должен быть человеком особым. Но когда я приблизился к нему, я с разочарованием увидел молодого парня — знакомого слесаря Леньку Баранова, моего соседа по верстаку. Я хотел крикнуть:

— Ленька!

Но он оглянулся и выронил книжку. Это был первый пароль. Я подошел к Баранову и с серьезным видом проговорил:

— Я из Молитовки.

— От Якова?

— Нет, от Петра, — ответил я, сдерживая смех.

— Ну, здорово, — улыбаясь, протянул мне руку Баранов.

Мне было смешно. Эта нарочитость казалась ненужной комедией и придуманной неостроумно. В ту пору мне казалось, что таинственное должно быть красивым и по-особому волнующим. Но Баранов подхватил меня под руку и, шагая в ногу, заговорил самым простым образом:

— Вот что, Леня! Давай сейчас же идем на станцию и едем в город.

— Я это знаю. Зачем?

— Тебе не говорили? Нужно привести оттуда прокламации. Идем.

Баранов был веселым, даже беспечным человеком. На его болезненном, пухлом, с какими-то синеватыми подтеками лице всегда можно было видеть добрую улыбку, освещенную веселым блеском пепельно-серых глаз. И сейчас он сидел против меня в полупустом вагоне передаточного поезда и что-то тихонько насвистывал в такт ритмичному постукиванию колес вагона. Разговор у нас не клеился. Очевидно, ему тоже не хотелось, как и мне, разговаривать.