Я смотрел в окно вагона. Как из-под земли, вырастали огромные нефтяные резервуары, кирпичные здания и перегоночные фабрики. Показалось памятное мне озерко, воскрешая в памяти невеселое пережитое. Сейчас оно лежит огромной ледяной глыбой, позеленевшей под лучами весеннего солнца, как тусклый камень, врезанный в серую оправу распушившихся верб.

Когда мы шли с вокзала в город, Баранов торопливо сообщил мне план действий:

— Нужно во что бы то ни стало домой возвратиться До потемок. Обязательно!

— Почему?

— Подозрений меньше; ты меня подождешь в Мининском саду, а я схожу... Тут недалеко. И обратно.

И вот я сижу в саду, на краю откоса крепостного вала. Позади меня тихие, задумчивые старые липы, серая древняя стена с башней, а впереди раскинулся вид на Волгу. Неизмеримый простор!

Внизу, у подножия вала, мне видна вся нижняя набережная. Движутся люди, извозчики, трамваи — мелкие, игрушечные. Вдали шумят ледоходом Ока и Волга. Противоположный берег Волги далекой черной чертой отделяет реку от мутного сизого неба. Я люблю смотреть, когда на реке в полном разгаре ледоход. Льдины движутся крупной чешуей, наползают одна на другую, режут друг друга. Иная бойко расталкивает неуклюжие глыбы, пробивая себе дорогу, и, ударившись, ныряет, как разыгравшийся тюлень. Там, где реки встречаются, льдины с глухим протестующим ревом ломятся друг на друга, образуя затор. Точно два ползучих чудовища вступили в единоборство, вгрызаются ледяными зубами друг другу в тело и злобно рычат, поднимая огромные костлявые головы.

С верху реки давит какая-то чудовищная сила, сталкивая торосы. Они с грохотом осыпаются, ледяные глыбы шлепаются в воду и снова идут на юг, к солнцу. Река устало вздыхает, подобно огромному животному, которое проснулось от зимней томительной спячки и, встряхивая зеленоватой шерстью, идет и идет! И кажется, что нет силы противостоять ее движению. Вслед за этим ледоходом последует беспредельный разлив Волги. Она сбросит с себя сковывающую шкуру; вздохнет атласной грудью вешних вод и безудержно потребует дать ее властному потоку путь к выходу из сковавших ее берегов. Глядя на ледоход, я думал, что и внутри нас нарастает какая-то великая сила и, подобно весеннему разливу Волги, жизнь вздуется, разломает все, что ее сковывает, и польется мощным потоком к светлому бытию.

Зачарованный дивной картиной ледохода, я не заметил, как подкрались сумерки.

Волги уже не было видно, только слышался ее отдаленный рокот. С нее прилетел острый леденящий ветерок. Город и небо начали зажигать свои огни.

Баранов пришел уже около десяти часов и принес в руках кожаный саквояж и сумку.

— Идем скорей, — сказал он на ходу.

Я взял из его рук саквояж.

Черти... Протянули сколько времени, — ворчал Баранов. — Мне бы надо тебя взять с собой... Упарился я здорово, тащил — спина мокрая... Ну, ни черта... На нижней набережной извозчика возьмем. Хотя бы часам к десяти домой попасть, и то бы хорошо было.

Но обратно мы попали только к двенадцати часам ночи. Проходя через небольшой полуосвещенный зал вокзала, я заметил, как двое дюжих жандармов любопытно осматривали нас, провожая взглядом. Баранов толкнул меня плечом и тихо, не глядя на меня, предупредил:

— Не оглядывайся!

Мы спешно сбежали по широкой лестнице и свернули в узкий переулок.

— Следят, — тихо сказал Баранов, — смотри, сейчас погоня начнется... Идем живо.

Весенняя ночь плотно окутала землю черной мглой. На небе тускло светилась золотая россыпь звезд. Мы шли по узкому проходу между заводским забором и задами высоких двухэтажных домов. Остановились и прислушались. Вдали чуть внятно донеслись торопливые шаги.

— Идут... Я так и знал, — прошептал Баранов и нырнул во мглу ночи.

Я с трудом нес саквояж. Он бил меня по ноге, не давал ходу. Шаги приближались. Они теперь были отчетливо слышны. Деваться было некуда. С одной стороны — за-? бор, с другой — высокие стены домов. Мы прижались в черном углублении одного дома. Баранов был еле виден, хотя он был вплотную возле меня. Я даже слышал его порывистое дыхание с глубоким глухим свистом.

— Пропали, — прошептал он, — накроют сейчас.

Я ощупал высокую тесовую стену и обнаружил в ней квадратное отверстие. Сунул туда руку. Нащупал какую- то площадку. Мигом сунул туда свой саквояж, потом выхватил из рук Баранова сумку, сунул ее туда же и прошептал:

— Беги!

Он, поняв меня, внезапно растаял во мгле. А я сунул в отверстие ногу, встал на площадку, потом ухватился за кромки досок в отверстии, подогнул голову и пролез в какое-то помещение. На площадке можно было стоять. Я отодвинул саквояж и сумку в глубь помещения и, прижавшись в угол, замер.

Мимо меня торопливо прошагали два человека. Шаги смолкли. Я облегченно вздохнул, огляделся и только сейчас догадался, что попал в выгребную яму уборной какого-то двухэтажного дома. Но думать об этом было некогда, предо мной была задача: или переждать здесь или сейчас же выскочить и бежать обратно к станции, а оттуда другими улицами—домой, оставив на время саквояж и сумку в этом безопасном месте.

Вверху надо мной хлопнула дверь.

Вокруг меня было непроглядно темно и тихо. Я уже хотел выскочить из этого смрадного помещения, как услышал вблизи у забора шаги и чей-то ворчливый голос:

— Никуда они, мерзавцы, не могут деваться... Тут где-нибудь.

— Ну, где? Скрыться негде... удрали.

Они остановились возле отверстия. Потом в отверстие просунулась палка. Она коснулась чемодана, ткнула полу моего пальто.

— Тьфу! — послышался сердитый голос. — Тут уборная.

Я замер. В гортани у меня что-то громко свистело. Казалось, что им не только слышно мое дыхание, но и учащенное биение сердца. Ноги медленно сползли куда-то по скользкой наклонной доске. Вверху опять хлопнула дверь. Слышны шлепанье босых ног и плач женщины.

— Как только нальешь свои зенки, так и лезешь дратьси.

— Настя, Настя... — кричал пьяный мужской голос, — не ори, чертова кукла... Иди в избу, там и ори... Не смеши соседей.

— Орать и буду.

Сквозь их крик доносилась песня пьяных голосов:

Двери то и дело раскрывались, снова хлопали, и песня то вылетала, то замирала.

Я укрепился на площадке.

— Ты видел, какие они? — послышался у отверстия затаенный голос.

— Да будто признаю.

Шаги начали удаляться и смолкли. Прошло еще несколько томительных минут напряженного ожидания.

Вверху плакала женщина. Она, очевидно, сидела в сенях, прижавшись в углу. Я осторожно выглянул из своей засады. Тихо. Где-то далеко играли на гармонике, и за забором вздыхал завод. Вылез. Скользнул возле домов. Остановился. Прислушался. Тихо. Быстро зашагал в непроглядной тьме. Саквояж казался необычайно легким.

Баранов меня встретил радостным взглядом.

— Ну, как?

— Ничего, — говорю, подавая ему саквояж. — Все по- хорошему. Твоя сумка осталась там.

— Достанем.

Из соседней комнаты вышла маленькая девушка. Лицо ее с тонким птичьим носом было тронуто оспой, но оно мне показалось милым. Выслушав мой рассказ, она радостно и удивленно улыбнулась, раскрыв большие карие глаза.

Домой я пришел в чужом пальто и широком, похожем на колесо, картузе. Наталья Дементьевна встретила меня подозрительным взглядом. Она, очевидно, подумала, что я пьян. Да, я был действительно пьян, но пьян не от водки. Я опьянел от радости. Я никогда в жизни так не хохотал восторженно, как хохотал в этот раз. Мой смех разбудил всех.

И мне хотелось всех обнимать.

Солнце сняло с земли остаток ледяного покрова, и кой-где, на припеках, уже выступила изумрудная щетина молодой травы. Волга вздыхала полноводной грудью. Меня неудержимо тянуло в эти дни на Волгу, сидеть на песчаном берегу и прислушиваться к многообразным звукам ее трудовой жизни. Здесь новые люди, и песни у них новые. Вот в вечерней тонкой полумгле, на фоне потухающей зорьки скользит лодка. Звонким жаворонком, дрожа, переливаясь, звучит приятный молодой тенор: