Лейтенант ожидал увидеть начальника слабым, расстроенным, но Веденеев стоял не горбясь и смотрел с таким яростным осуждением, что Колчин, чувствуя себя виноватым, не мог разыгрывать спокойствие и уныло пошел к двери. И остановился. Там, за дверью, ворчал Игнат Кузьмич:

— Куда ты прешься, грязнуля? А тощая, тощая до ужасти! Отойди! Я для подполковника печку хорошо натопил, так она тепло учуяла. А ну, марш!

— Кто там? — спросил Веденеев.

— Хозяйка пришла, товарищ подполковник.

— Впусти.

Игнат Кузьмич приоткрыл дверь. Вошла кошка. Мокрая, худая. Ее пошатывало. Присев, она жалобно мяукнула и, оставляя грязные следы, побрела к койке, еле вспрыгнула; вцепилась в одеяло, взобралась на постель и стала облизываться.

— Вот нахальная! — Игнат Кузьмич схватил кошку за ухо. Она, уцепившись за одеяло, тащила его за собой.　Может, и хозяйка или хозяин где-то прячутся, — промолвил Колчин, растерянно вертя в руках свой рапорт.

Игнат Кузьмич вышвырнул кошку за дверь и свернул одеяло, чтобы пойти и вытрясти его на улице. Он брезгливо посмотрел на пол, где отпечатались кошачьи лапы.

— Кошка — не примета. Ишь наследила! Шлялась всюду. В марте месяце кошки бесятся… Начхать им на хозяев и на войну. А дом помнят. Вам, товарищ подполковник, обедать давно пора.

— Идемте, лейтенант. По дороге договорим.

Игнат Кузьмич уже не ходил с котелком к кухне — при штабе открыли столовую; он носил обед лишь для немцев.

Проходя мимо дома, в котором жил Афонов, политотдельцы услышали музыку. Полковник выбивал одним пальцем на пианино бодрый мотив. Колчин вспомнил первую встречу с Гарзавиной, последний разговор перед ее отъездом из дивизии и почувствовал еще большую неловкость: не подумал бы Веденеев, что рапорт подан отчасти из-за Гарзавиной. Этого еще не хватало.

— Товарищ подполковник, я виноват, — сказал Колчин с искренностью человека, раскаивающегося в своей ошибке. — Я хотел взять рапорт, но не решился тревожить вас. За несколько минут многое изменилось. Не буду напоминать тяжелую весть… Мой поступок теперь выглядит по меньшей мере бестактным. Вы могли бы сказать резче.

— Могу, — Веденеев насупил брови, отвернулся, не показывая глаз, полных недовольства и огорчения. — Скатертью дорога, товарищ лейтенант. Вы мечтаете о подвигах. В нашей работе героизма нет.

— Я не обижаюсь, товарищ подполковник. Но признаюсь честно: когда тот красноармеец рассказывал о вашей семье… Мне так жаль!

— Не надо, не хочу слышать жалостливых слов!

— Я не могу уйти от вас, товарищ подполковник, а вы отталкиваете. Я понял: надо работать вместе.

Веденеев ловко перескочил через большую лужу на дороге, остановился, прислушиваясь к редкой стрельбе на переднем крае, и пошел дальше ровным шагом.

— Мы немало делаем для победы, — сказал он как будто без связи с разговором. — Вот прошли через пустые деревни и поселки. Немцы все побросали: дома, гардеробы с одеждой, пианино. Кошки бродят. Цивильных людей почти нет. Подошли мы к большому городу, возьмем его. Там будет, допустим, уничтожено несколько дивизий врага, камня на камне не останется. Лежат убитые и раненые. Это разгром, победа. Но какой ценой она достигнута? Как выглядит враг? Он сражался до последнего солдата в строю, не деморализован. Другой пример: цивильные немцы не убегают, верят нашему слову, вооруженный противник безоговорочно капитулирует, он понял, что надо искать иные пути. Что важнее? Некоторые, — Веденеев имел в виду Афонова, но не назвал его, — мало думают о политике. Разгромить — и баста. Герой! А нам нужен не только военный разгром врага, нам важна такая победа, чтобы немцы прокляли Гитлера и нацизм и это передавалось из поколения в поколение. Пусть смоют с себя клеймо свастики. Это будет прочная победа. И я со своими работниками буду делать все возможное для такой победы, рапорта не подам, как вы…

— Товарищ подполковник! — воскликнул Колчин. — Я все понял.

— А поняли, так молчите. На откровенность не обижайтесь. Вы были свидетелем… Прошу обо мне не распространяться.

Недалеко горным обвалом громыхнула крупнокалиберная пушка — над полями и лесом прокатился гул с прищелкиванием и шумом ливневого дождя. Пристреливалась тяжелая артиллерия, занявшая огневые позиции.

Все было решено, утром шестого апреля командармы на запрос маршала ответили, что откладывать не следует, хотя погода не улучшилась и две тысячи самолетов не могут подняться в воздух. И маршал отдал приказ начинать… До десяти часов, начала артподготовки, оставались минуты. Маршал попросил стакан чаю. В этот напряженный момент надо остаться наедине с собой.

Так русский человек, собравшись в трудный путь, перед отъездом присаживается на минуту-другую и сидит молча. Он как бы сбрасывает с себя всю тяжесть хлопот, голова становится свежее, и, возможно, вспомнится, что еще не сделано, и есть время сделать, проверить.

— Принесите газету, — сказал маршал, и адъютант подумал, что тут самое простое — к чаю, известно, нужна газета, но маршал угадал мысль адъютанта и добавил: — Немецкую газету.

Адъютант принес «Прейсише цейтунг», газету Коха. Гаулейтер был владельцем ее так же, как главой концерна «Эрих Кох — штифтунг», других промышленных предприятий; многих он уже лишился навсегда. Газета славила своего хозяина, имя его встречалось на страницах чаще имени фюрера. Гаулейтер выступал по радио и на разных совещаниях. Речи были стандартны, но каждая излагалась в газете.

Маршал читал, взбалтывая и потягивая чай. Все Кох да Кох… Он призывал немцев к фанатичной борьбе с большевиками, напомнил былое. В тексте жирным шрифтом выделялась фраза: «Для нас в Восточной Пруссии незабываемо от начала войны до окончательной победы слово старого Мольтке: вперед!»

Вот как!ꓺ Ложечка сильнее звякнула о стекло, маршал, отбросив газету, встал из-за стола, одернул китель и подошел к окну.

Туман закрывал Кенигсберг. Смутно видны были деревья, темная земля, лоснилась слякотная дорога, исчезавшая недалеко в густой серой пелене. Хмурый, как эта непогода, маршал отвернулся.

Хорошо видимый Кенигсберг находился рядом, в комнате, на большом квадратном столе. Точный макет города. Уменьшенно воспроизведены кварталы, отдельные дома, вокзалы, железнодорожные линии, пруды, каналы, река Прегель, весь рельеф местности и на ней оборонительные сооружения — форты выделялись особенно отчетливо, в земляное покрытие их воткнуты маленькие веточки деревьев.

Все это выглядело игрушечно. На самом деле было логово врага, издавна и умело укрепленное.

Заложив руки за спину и в который раз рассматривая макет, маршал вновь думал о значении крепостей и фортов, вспоминал, что писалось о них раньше.

Военные теоретики противоречили друг другу. Одни утверждали: крепости позволяют обороняющимся выиграть время; другие: крепости вызывают напрасный расход времени, удерживая в себе войска; третьи: крепости дают точку опоры; четвертые: крепости доводят собственные войска до точки замерзания, то есть делают их неподвижными; пятые: хотя крепости и не позволяют маневрировать, но в нужный момент гарнизон может сделать вылазку; шестые: возражая, говорили, что гарнизон все равно уберется обратно. Единого мнения не было и в том, надо ли штурмовать крепости? В восемьсот одиннадцатом году на Дунае Кутузов одержал блестящую победу у крепости Рущук. Затем отступил, увлек за собой войска Ахмет-паши и разбил их, а русских было в два раза меньше турок. Русский профессор Величко привел такие цифры: из двухсот крепостей, имевшихся к началу первой мировой войны, лишь десяток сыграл сколь-нибудь серьезную роль. Всего пять процентов!

Можно ли думать, что крепости и форты потеряли свое значение, особенно при нынешней силе оружия? Нет, конечно. Тому доказательство — Брест…

Толстостенные, почти неуязвимые кенигсбергские форты с крупными гарнизонами, артиллерией и пулеметами — это отдельные крепости, имеющие огневую связь друг с другом или через промежуточные доты, — подобных сооружений войска фронта не встречали. И никогда ни одной армии не приходилось штурмовать большой город с такими мощными и многочисленными укреплениями от внешнего пояса до цитадели в центре.