В беспокойстве соображая — уже хорошо, что один эшелон тут, лишь бы судьбе оказалось угодным, чтоб Макарычев не улепетнул с тем первым, — Куропавин попросил связать его со Свинцовогорском. В горкоме на месте оказался Портнов, узнав Куропавина, в искренней обрадованности забасил:

— Ну, с приездом, Михаил Васильевич! Рад чертовски, что уже в Усть-Меднокаменске! Гора с плеч. Вроде и на полную мощь двигатели работают, а буксуем…

— Чего ж так? Беды какие?

— Разные есть, — вздохнул задержанно Портнов, верно, застигнутый врасплох, не зная еще, говорить или нет, оглушать с ходу человека, отсутствовавшего почти месяц, не знающего всех тонкостей. А со стороны, на расстоянии — известно, все может показаться тем самым чертом, который вблизи не так страшен, как его малюют.

— Ну, ладно, это завтра, Алексей Тимофеевич, — сказал Куропавин. — А сейчас вот что… К утру придет состав — почти под тысячу людей. Эвакуированные. Встретить надо достойно.

— Ого-го, тысяча человек! — вырвалось у Портнова. — Что же с ними делать? — В голосе его просквозила искренняя подавленность.

— Испугался, Алексей Тимофеевич? Тысяча-то без двух сотен. Какая ж это тысяча?

— Оно и верно! Уже оптимистичней.

— А если точно, то восемьсот шесть. В общем… Соберитесь вместе с горисполкомом, обсудите, наметьте, где размещать, — бараки, общежития. С грудными, с малыми детьми постарайтесь пристроить по домам. Женщин-активисток поднимите на это. Уразумел, Алексей Тимофеевич?

— Уразумел! Сейчас и будем решать эту задачу. Впереди для этого целая ночь. Тоже фактор!

— А как же Макарычева отдали? — не удержавшись, спросил Куропавин.

— Какое — отдали! На бюро горкома отказали, а обком свое: мол, случай особый, национальное формирование, политработники нужны опытные, достойные.

— Ладно, до завтра!

Уже шагая к пакгаузам, в темени (снег, хотя и слежалый, нечистый, однако разжижал темноту, легче было ориентироваться среди штабелей шпал и рельсов), Куропавин запоздало подумал, что скомканно обошелся с Портновым, не расспросил о делах, но отсек непрошеные угрызения совести: не черствостью объясняется такое, а тем, что торопился, весь на взводе, и Портнов человек понятливый, да и теперь уж что, ночь перебьешься — завтра домой, все сразу и откроется, станет ясным.

Внезапно, глыбисто-мрачными, предстали пакгаузы. В отблесках костров, горевших в нескольких местах, шла погрузка: пока на расстоянии смутно различалось мельтешение людей, силуэты орудий, повозок, армейских походных кухонь, лошадей. Проходя мимо платформ, подворачивая к кострам, оглядывая людей — не отыщется ли Макарычев, — Куропавин спрашивал о нем, но люди ничего не знали, пожимали плечами, недоумевали: что это за скорый, невысокого роста штатский, возникавший из темноты и так же быстро, внезапно растворявшийся в ней? Лишь у крайнего костра, должно быть, командир — в шапке, с ремнями поверх шинели, — сказал, кивнув в темень:

— По-моему, видел… Комиссар полка Макарычев? Попытайте удачи там, авось повезет!

Возле сбитых теплушек, куда подступил Куропавин, народу было больше, больше и суеты; здесь, должно быть, грузили интендантское добро: в разверстые настежь вагоны таскали тюки, ящики, мешки, коробки, у торца пакгауза, освещенная столбчатым пламенем костра, густо парила походная кухня, — нанесло горьковато-березовым духом… «Ну вот, закипятили с заваркой, теперь не чаем — вениками пахнет!» — невольно с осуждением отозвалось у Куропавина. Толпилась плотная группа, кажется, командиры, — издалека виднелись удлиненные шинели, новенькие белевшие полушубки.

Куропавин не представлял и отдаленно, что наконец наткнется по той известной игре случая — на ловца и зверь бежит — и на Макарычева, и на Белогостева, на других областных руководителей. Выйди же он позади пакгауза, где в темноте с погашенными фарами стояло четыре легковушки, обкомовские, военкома Мясникова, командира дивизии, — он бы догадался, какая ждет его встреча, успел бы подумать, как надлежало повести себя.

Уже слышал негромкие переговоры, вскользь думая, куда его еще могут направить в поисках Макарычева, и отметил, что на его быстрые шаги — снег на вытоптанной площадке скрипел под ногами — в группке кто-то оглянулся, в несдержанном удивлении произнес:

— Ба, Куропавин! Михал Васильевич…

— Какой Куропавин? Не Гавриил-архангел, чтоб с небес спускаться.

Примороженный на свежем воздухе, с заметным ленивым небрежением голос Куропавин узнал и удивился: вот те на́, нежданно-негаданно нарвался на Белогостева! Горячительный бурун взбурлил у Куропавина: «Интересно, знает ли он о твоих встречах в Москве? Отозвалось твое самовольство тут, и как отнесется ко всему этому?» Впервые эта мысль явилась ему: о последствиях, о том, как отреагируют в обкоме, как расценят такое в горкоме члены бюро, узнав о его «похождениях», о том, что, оказавшись в Москве, чтоб выяснить судьбу Павла, «тараном» пошел — и о шахте «Новая», и о печи «англичанке», не имея на то санкций обкома, не заручившись мнением товарищей, фактически совершив самовольство? Теперь, в этот миг, ему вдруг представились возможная реакция и те неотвратимые последствия, если его действия будут квалифицированы как шаг против всех, как прожектерство, склонность к единоличным решениям, к мании собственной исключительности…

— Гм, и в самом деле… — произнес врастяжку Белогостев, будто еще не веря глазам, качнулся плотной, налитой фигурой в белом новеньком полушубке, крякнул: — Вправду, благовестец Гавриил-архангел!..

— Архангел не архангел, но с грехом пополам дома, Александр Ионович, — отозвался Куропавин, чувствуя по набряклым, ироничным ноткам, что Белогостев нисколько не обрадовался ему, скорее даже наоборот: появление его, видимо, усложняло, а то и путало какие-то карты. Пожатие руки Белогостева было мягко-безвольным. Куропавин увидел и завпромотделом Терехова, военкома области Мясникова, Андрея Макарычева — этот был в армейской шапке, валенках, в полушубке, таком же новеньком, как у Белогостева, но в отличие от него затянутом ремнем с портупеей; других людей Куропавин не знал, — военные высокие командиры.

— Насчет греха-то в точку! — не дождавшись, пока Куропавин пожмет всем руки, мрачно проронил Белогостев. — Но только не пополам, а все дерьмо одному придется расхлебывать… — Но, должно быть, почувствовав неуместность того, что говорил, пересилил себя. — Ладно! С сыном как?

— Пока никак, — сухо сказал Куропавин.

— Иная неизвестность лучше известия бывает… Терпеть надо. Ждать.

«Подслащивает пилюлю!» — пронеслось у Куропавина. Сейчас, несмотря на душевное неравновесие, усугублявшееся намеком Белогостева, что ему известно о «самочинстве в Москве», не хотелось начинать разговор здесь, хотя Куропавин и знал, что его все равно не избежать, однако в этот момент не был убежден, что резкое, обоюдонелицеприятное столкновение не произойдет именно тут, на ходу, что надежде переговорить с глазу на глаз, — гляди, Белогостев поймет и мотивы и логику, — кажется, не суждено сбыться. И он все же внутренне собрался: если придется такому случиться, должен точно и четко изложить свою позицию, не допустить, чтоб Белогостев, как бывало раньше, вышиб его из седла, не выслушал до конца.

Из-за пакгауза, из темени, на дрожащий и пригасший свет — в костер позади подбросили дров — выкатилась «эмка», горбато и черно-лаково, остановилась, и из нее, звонко отхлопнув дверцей, выскочил человек, быстро подошел.

— Александр Ионович, телеграмма…

— Какая еще телеграмма?.. — неторопливо и недовольно повернулся Белогостев, как бы в раздумье — брать или нет телеграмму.

— Ответ на наш запрос в ЦК.

Взяв бланк, Белогостев развернулся к свету костра, воззрился насупленно (Куропавину даже показалось — кровь поднималась у него под кожей от подбородка вверх), сунул раздраженно бланк инструктору, стоявшему в ожидании.

— Ну вот, товарищ Макарычев, доспехи снимайте — парторгом ЦК назначены на комбинат. Поздравляю! Хотел отстоять — не вышло. Ослушаться не могу. Партийная дисциплина — закон, самовольничать не умею, вот так! — Он — заметили это все — покосился на Куропавина, но лишь на миг. — Терехову передайте амуницию. Это по второму варианту решения бюро. Все! А ваши чудачества, — Белогостев теперь уже прямо и отчужденно посмотрел на Куропавина, — выходит, не такие безобидные, а главное, они, пожалуй, затянулись неправомерно.