Пруссия же стремилась к тому, чтобы вытеснить Австрию из Шлезвига и Гольштейна, заблокировать вмешательство Союза в этот вопрос и если не напрямую аннестировать эти герцогства, то установить там такой военный и экономический режим, чтобы они косвенно попали под власть Пруссии. Это должно было означать полный политический демонтаж Германского союза. Кондоминиум в герцогствах предоставлял Пруссии почву для конфликтов и провокаций, при этом война вовсе не исключалась из политических расчетов, а «компромисс по-прусски» не допускал со стороны Пруссии никаких уступок и отклонений от ее программы.

Император предложил вернуть вопрос на «правовую почву». Это означало, что Австрия вновь намеревается пустить в ход союзные процедуры и ищет контакта со средними государствами, которые до сих пор игнорировала. Однако по сравнению с временами Рехберга в курс были внесены некоторые коррективы, и продолжались попытки все же достичь согласия с Пруссией. При этом вновь всплыла возможность компромисса в духе реальной политики — уход с севера в обмен на территориальную компенсацию. Это сразу же показало, чего стоят на самом деле австрийская правовая политика и приверженность Австрии союзным принципам. Стало ясно, что Австрия в любой момент готова стать на путь «дуализма хищников» (Srbik). Однако доверие Третьей Германии к политике Вены было уже непоправимо подорвано предшествовавшими событиями и продолжавшимися шатаниями. На фойе слабости, и прежде всего финансовой, полного распада европейского концерта и скрытой французской угрозы, в которой Франц Иосиф склонен был усматривать главную опасность, австрийская внешняя политика, находившаяся под постоянным давлением Пруссии, не смогла выработать последовательную линию, в основу которой была бы положена либо мобилизация Союза против Пруссии, либо соглашение с Пруссией за счет Союза. В части итальянских проблем австрийская политика находилась полностью в обороне и в тупике, обусловленном непризнанием. Противоречивость ситуации нашла свое выражение в борьбе между собой различных групп влиятельных венских консерваторов, которые в значительной мере несут ответственность за шатания внешнеполитического курса. В этих условиях император не сумел жестко взять управление на себя. В сентябре 1865 года с отставкой Шмерлинга и приостановкой действия конституции закончился период экспериментального сближения с конституционализмом и было объявлено о структурном разрыве с Третьей Германией и «перемещении центра тяжести в Буду» («венгерский компромисс»). Однако это не получило внешнеполитического продолжения в форме урегулирования конфликта с Пруссией и ухода из оккупированных герцогств. Австрия была бессильна удержать жесткие старые позиции и, несмотря на свою активность, была не в состоянии сохранить контроль над событиями. Когда Пруссия решилась начать войну, то и в Вене с начала февраля 1866 года «покорились войне», по меткому выражению царя Александра II. В мае 1866 года Франц Иосиф писал матери: «В пашем положении смысл имела бы лишь основательная и долговременная договоренность с Пруссией, по сегодня такая договоренность представляется мне невозможной без потери нами статуса великой державы, а значит, нужно воевать, сохраняя спокойствие и уповая на Бога. Мы зашли уже так далеко, что монархия скорее перенесет войну, нежели медленно разъедающий ее гнилой мир» (Schniirer, 352).

Военные и политические решения 1866 года, окончательно утвержденные лишь в 1870 году, со всеми их последствиями — вытеснением Австрии из Германии, разрушением Германского союза, созданием северогерманского, а затем мелкогерманского союзного государства под гегемонией Пруссии — знаменовали собой переломный момент в истории Германии и Европы. Па исторические вопросы о том, что сделало эти события возможными, можно ли их было предотвратить, в какой степени их можно было избежать, каковы были возможности сторон и какие у них были альтернативы, никогда не будут даны полные и исчерпывающие ответы; прежде всего это относится к вопросам о ценности и смысле, в постановке которых всегда присутствуют составляющая последующего исторического опыта и фактор текущей политики того времени, в которой эти вопросы ставятся. Подобные проблемы выходят далеко за рамки личностных аспектов, что делает весьма затруднительной правильную оценку деятельности тех или иных политиков. В условиях резкого изменения и динамизации европейской и германской политики действия Франца Иосифа носили в основном реактивный характер, и при этом он ориентировался на исключительно жесткую и явно устаревшую систему политических ценностей. Невозможно себе представить какую-либо наступательную альтернативу австрийской политике при этом монархе. Такая политика требовала бы учета и использования важнейших тенденций XIX века, связанных с эмансипацией и представительством более широких социальных слоев. Манипулятору Бисмарку это удалось. Была ли совместима такая альтернатива с положением и условиями существования Австрии в Германии — вопрос, на который ответить невозможно. Но тем не менее очевидно, что не стоит недооценивать политическую силу великогерманской программы времен Франкфуртского парламента, которая обладала весьма значительным последействием. Эта сила вполне могла лечь в основу альтернативного политического курса. Другой альтернативой мог бы стать своевременный, добровольный и мирный уход Австрии из Германии и Италии; однако и этот вариант был бы слишком связан с революцией 1848 года, а значит, немыслим для Франца Иосифа.

Вплоть до 1866 года император неукоснительно следовал закону, который усвоил в тот момент, когда 18-летним юношей вступил на престол в экстремальной ситуации: он пережил революцию и был исполнен решимости защитить свою империю и свою династию от этой угрозы.

Его политические принципы строились на основе понятий политической собственности и ее защиты, а европейские договоры, установившие порядок 1815 года, были тем международно-правовым бастионом, защите которого он посвятил все свои усилия. Франц Иосиф не сумел выработать никакой политической программы, выходившей за эти рамки, и, следовательно, все силы, направленные на любое движение или изменение, считались революционными и подрывными.

Политические и военные успехи Шварценберга в постреволюционном восстановлении габсбургской монархии стали тем фактором, который побудил юного императора и его военное окружение к переоценке собственных сил. Во внутренней политике это привело к восстановлению классического абсолютизма, а во внешней — к амбициозным действиям Австрии во время Крымской войны. В результате Австрия потеряла гаранта консервативной стабильности в Центральной Европе — Россию, не получив при этом эквивалента на Западе. Тогда Франц Иосиф еще более прямолинейно попытался использовать стремление монархов Германии, и прежде всего прусской монархии, к консервативной стабильности с тем, чтобы, используя инструменты союзного права, получить в свое распоряжение силы Германии.

Когда эта позиция начала давать трещины, он жестко и упорно защищал ее, не выдвигая политических альтернатив. Шатания в выборе средств были не выражением гибкости при выборе цели, а лишь попыткой использовать различные пути во все более безнадежной обороне застывшей политической концепции. В духе этой концепции была иллюзия императора относительно солидарности тронов и общности консервативных монархических интересов. В одном из его писем уже после Кенигсгреца он пишет о том, что был очень честным, но очень глупым, и в этом он совершенно прав.

Итак, личное влияние Франца Иосифа на развитие немецкой истории в период с 1848 по 1866 год было велико, ибо он определял генеральную линию австрийской политики, пусть даже это влияние не было положительным и созидательным. Его политика жесткой обороны отрицательно повлияла на характер разрыва Австрии с Германией и столь же отрицательно и болезненно сказалась на форме прусского решения. Объективно функция императора Франца Иосифа в историческом процессе этих десятилетий подобна большому моменту инерции. Он принадлежит к тем историческим личностям, которые потратили свою энергию на оборону. Возьмется ли кто-нибудь отрицать, что и этой роли присуще своеобразное величие?